П. я. чаадаев и его философическое письмо

П. я. чаадаев и его философическое письмо

Да приидет царствие твое[1]

Именно ваше чистосердечие и ваша искренность нравятся мне всего более, именно их я всего более ценю в вас. Судите же, как должно было удивить меня ваше письмо. Этими прекрасными качествами вашего характера я был очарован с первой минуты нашего знакомства, и они-то побуждали меня говорить с вами о религии. Все вокруг нас могло заставить меня только молчать. Посудите же еще раз, каково было мое изумление, когда я получил ваше письмо! Вот все, что я могу сказать вам по поводу мнения, которое, как вы предполагаете, я составил себе о вашем характере. Но не будем больше говорить об этом и перейдем немедля к серьезной части вашего письма.

Во-первых, откуда эта смута в ваших мыслях, которая вас так волнует и так изнуряет, что, по вашим словам, отразилась даже на вашем здоровье? Ужели она – печальное следствие наших бесед? Вместо мира и успокоения, которое должно было бы принести вам новое чувство, пробужденное в вашем сердце, – оно причинило вам тоску, беспокойство, почти угрызения совести. И, однако, должен ли я этому удивляться? Это – естественное следствие того печального порядка вещей, во власти которого находятся у нас все сердца и все умы. Вы только поддались влиянию сил, господствующих здесь надо всеми, от высших вершин общества до раба, живущего лишь для утехи своего господина.

Да и как могли бы вы устоять против этих условий? Самые качества, отличающие вас от толпы, должны делать вас особенно доступной вредному влиянию воздуха, которым вы дышите. То немногое, что я позволил себе сказать вам, могло ли дать прочность вашим мыслям среди всего, что вас окружает? Мог ли я очистить атмосферу, в которой мы живем? Я должен был предвидеть последствия, и я их действительно предвидел. Отсюда те частые умолчания, которые, конечно, всего менее могли внести уверенность в вашу душу и естественно должны были привести вас в смятение. И не будь я уверен, что, как бы сильны ни были страдания, которые может причинить не вполне пробудившееся в сердце религиозное чувство, подобное состояние все же лучше полной летаргии, – мне оставалось бы только раскаяться в моем решении. Но я надеюсь, что облака, застилающие сейчас ваше небо, претворятся со временем в благодатную росу, которая оплодотворит семя, брошенное в ваше сердце, а действие, произведенное на вас несколькими незначительными словами, служит мне верным залогом тех еще более важных последствий, которые без сомнения повлечет за собою работа вашего собственного ума. Отдавайтесь безбоязненно душевным движениям, которые будет пробуждать в вас религиозная идея: из этого чистого источника могут вытекать лишь чистые чувства.

Что касается внешних условий, то довольствуйтесь пока сознанием, что учение, основанное на верховном принципе единства и прямой передачи истины в непрерывном ряду его служителей, конечно, всего более отвечает истинному духу религии; ибо он всецело сводится к идее слияния всех существующих на свете нравственных сил в одну мысль, в одно чувство и к постепенному установлению такой социальной системы или церкви, которая должна водворить царство истины среди людей. Всякое другое учение уже самым фактом своего отпадения от первоначальной доктрины заранее отвергает действие высокого завета спасителя: Отче святый, соблюди их, да будут едино, якоже и мы[3] и не стремится к водворению царства божия на земле. Из этого, однако, не следует, чтобы вы были обязаны исповедовать эту истину перед лицом света: не в этом, конечно, ваше призвание. Наоборот, самый принцип, из которого эта истина исходит, обязывает вас, ввиду вашего положения в обществе, признавать в ней только внутренний светоч вашей веры, и ничего более. Я счастлив, что способствовал обращению ваших мыслей к религии; но я был бы весьма несчастлив, если бы вместе с тем поверг вашу совесть в смущение, которое с течением времени неминуемо охладило бы вашу веру.

Я, кажется, говорил вам однажды, что лучший способ сохранить религиозное чувство – это соблюдать все обряды, предписываемые церковью. Это упражнение в покорности, которое заключает в себе больше, чем обыкновенно думают, и которое величайшие умы возлагали на себя сознательно и обдуманно, есть настоящее служение богу. Ничто так не укрепляет дух в его верованиях, как строгое исполнение всех относящихся к ним обязанностей. Притом большинство обрядов христианской религии, внушенных высшим разумом, обладают настоящей животворной силой для всякого, кто умеет проникнуться заключенными в них истинами. Существует только одно исключение из этого правила, имеющего в общем безусловный характер, – именно когда человек ощущает в себе верования высшего порядка сравнительно с теми, которые исповедует масса, – верования, возносящие дух к самому источнику всякой достоверности и в то же время нисколько не противоречащие народным верованиям, а, наоборот, их подкрепляющие; тогда, и только тогда, позволительно пренебрегать внешнею обрядностью, чтобы свободнее отдаваться более важным трудам. Но горе тому, кто иллюзии своего тщеславия или заблуждения своего ума принял бы за высшее просветление, которое будто бы освобождает его от общего закона! Вы же, сударыня, что вы можете сделать лучшего, как не облечься в одежду смирения, которая так к лицу вашему полу? Поверьте, это всего скорее умиротворит ваш взволнованный дух и прольет тихую отраду в ваше существование.

Да и мыслим ли, скажите, даже с точки зрения светских понятий, более естественный образ жизни для женщины, развитой ум которой умеет находить прелесть в познании и в величавых эмоциях созерцания, нежели жизнь сосредоточенная и посвященная в значительной мере размышлению и делам религии. Вы говорите, что при чтении ничто не возбуждает так сильно вашего воображения, как картины мирной и серьезной жизни, которые, подобно виду прекрасной сельской местности на закате дня, вливают в душу мир и на минуту уносят нас от горькой или пошлой действительности. Но эти картины – не создания фантазии; от вас одной зависит осуществить любой из этих пленительных вымыслов; и для этого у вас есть все необходимое. Вы видите, я проповедую не слишком суровую мораль: в ваших склонностях, в самых привлекательных грезах вашего воображения я стараюсь найти то, что способно дать мир вашей душе.

В жизни есть известная сторона, касающаяся не физического, а духовного бытия человека. Не следует ею пренебрегать; для души точно так же существует известный режим, как и для тела; надо уметь ему подчиняться. Это – старая истина, я знаю; но мне думается, что в нашем отечестве она еще очень часто имеет всю ценность новизны. Одна из наиболее печальных черт нашей своеобразной цивилизации заключается в том, что мы еще только открываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас. Это происходит оттого, что мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода.

Эта дивная связь человеческих идей на протяжении веков, эта история человеческого духа, вознесшие его до той высоты, на которой он стоит теперь во всем остальном мире, – не оказали на нас никакого влияния. То, что в других странах уже давно составляет самую основу общежития, для нас – только теория и умозрение. И вот пример: вы, обладающая столь счастливой организацией для восприятия всего, что есть истинного и доброго в мире, вы, кому самой природой предназначено узнать все, что дает самые сладкие и самые чистые радости душе, – говоря откровенно, чего вы достигли при всех этих преимуществах? Вам приходится думать даже не о том, чем наполнить жизнь, а чем наполнить день. Самые условия, составляющие в других странах необходимую рамку жизни, в которой так естественно размещаются все события дня и без чего так же невозможно здоровое нравственное существование, как здоровая физическая жизнь без свежего воздуха, – у вас их нет и в помине. Вы понимаете, что речь идет еще вовсе не о моральных принципах и не о философских истинах, а просто о благоустроенной жизни, о тех привычках и навыках сознания, которые сообщают непринужденность уму и вносят правильность в душевную жизнь человека.

П.Я.Чаадаев и его «Философические письма»

Петр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) – русский философ и публицист. Родился 7 июня 1794 г. в старинной зажиточной дворянской семье Чаадаевых, по материнской линии внук академика, историка М. М. Щербатова. Рано остался сиротой — его отец умер на следующий год после его рождения, а мать в 1797. Воспитывала его старая дева, княжна Анна Щербатова. Она учит его прекрасной русской речи, после чего ее сменяет известный гувернер из французов – католик. Затем легкомысленного француза сменил домашний англичанин. Он научил Чаадаева любить Англию и приобщил к дендизму (искусство одеваться, диктатура элегантности). В 1807—1811 годах учился в Московском университете, дружил с А. С. Грибоедовым, будущими декабристами Н. И. Тургеневым, И. Д. Якушкиным, А. С. Пушкиным.

По окончанию Московского университета поступает в лейб-гвардии Семеновский полк. Пройдя французскую кампанию, переходит в Ахтырский полк. Во время войны 1812 года получил крест за храбрость, дрался под Кульмом и в «битве народов» под Лейпцигом. Далее – возвращение с победой в Россию… Ахтырский полк стоял в Царском Селе, там и произошло его знакомство с Пушкиным. В 1820-м г. он переживал высшую точку своей карьеры. Он адъютант командира Петербургского гвардейского корпуса, член могущественной масонской ложи, в той же ложе – друг Грибоедов. В том же 1820 году происходил конгресс в Тропау.

Вчерашние союзники, победившие Наполеона, выясняли: как усмирять народы, коли пожелают они жить не так, как того им, победителям, захочется. И во время завтрака А I с князем Меттернихом австрийский министр спросил своего русского союзника: «Что нового в России?» Государь ответил что-то вроде: «В России ничего нового…» Тогда Меттерних сказал: «Если не считать восстания в одном из гвардейских полков Вашего Величества». И А I побледнел: он ничего об этом не слышал… Действительно, именно в то время состоялось восстание, потрясшее Петербург. Но оно было отнюдь не в «одном из полков», но в знаменитом лейб-гвардии Семеновском, где прежде служил Чаадаев. Командир полка Шварц был назначен самим А I. Со Шварца все и началось.

С ним случилось то, что часто бывает в России: он озверел от вседозволенности и уже не только изнурял несчастных солдат муштрой, придирками к амуниции, но полюбил рукоприкладство. В конце концов, солдаты не выдержали. После подавления мятежа предстояло самое неприятное: сообщить об этом Государю. Курьер был отправлен в Тропау, но передвигался медленно и опоздал, так как прибывший из Петербурга австрийский курьер сообщил Меттерниху новость раньше. Опоздавшим курьером и был Чаадаев. И взбешенный Государь выгнал его в отставку. Так появился ротмистр в отставке Петр Яковлевич Чаадаев. Так начинается его свободная жизнь. В этой свободной жизни он тотчас совершает то, что и должен был сделать, – по рекомендации сослуживца и друга Якушкина он вступил в тайное общество.

Читайте также  Характерные черты партизанской войны и боевой деятельности подполья в 1944 г.

Правда, «принятием в общество» участие Чаадаева в нем и ограничилось – более он там не появляется. Потом по столице поползли слухи: Чаадаев решил уехать и, кажется, навсегда. «Давно бы так!» – скажет его друг. И Чаадаев уезжает навсегда. Произошло это в 1823 году. Прошло три года, но Чаадаев все странствует, встречается с немецкими философами. Через полгода после восстания декабристов «уехавший навсегда» Чаадаев возвращается! Заграницей он писал в русской тоске: «Хочу домой, а дома нету». И все-таки приехал – в бездомье. Запад ему не понравился. Наступает один из темных периодов его жизни. Стремился домой, а дома нет. То, что именовалось прежде «светом», – подлая пустота. Его старые знакомцы – кто в петле, кто на каторге. В гостиных – другие люди. И вернувшийся путешественник затворяется, знаменитый «человек света» не появляется в свете. Он «задохнулся от отвращения».

Затворничество продлится до 1830 года. Именно тогда, будто подытожив «период отвращения», он и составляет некое письмо… Он вновь является в свете. Но за время затворничества сформировался его новый облик, который остался на множестве гравюр и портретов. Вокруг стареющего красавца всегда собирался дамский кружок. Недруги прозвали Чаадаева дамским философом – и он не только не отрицал, но ценил это прозвище. Свое «Философическое письмо» Чаадаев адресовал Екатерине Пановой, одной из «зачарованных женщин» его кружка. Это был ответ на ее послание. В своем послании она спрашивала: почему высоты духа, которые он ей открыл, и религиозные истины, которые он ей разъяснил, не только не внесли в ее душу успокоения, но, наоборот, сделали ее чувства странно печальными, и нервное раздражение поселилось в ее душе, и это даже «повлияло на здоровье».

В письме Чаадаев объяснял, что высокая религиозность печально разнится от той душной атмосферы, в которой мы живем, всегда жили и, видимо, будем жить, ибо пребываем мы между Западом и Востоком, не усвоив до конца обычаев ни того ни другого. Мы – между. Мы в одиночестве. Если мы движемся вперед, то как-то странно: вкривь и вбок. Если мы растем, то никогда не расцветаем. В нашей крови есть нечто, препятствующее всякому истинному прогрессу. У нас не существует внутреннего развития, естественного прогресса. Новые идеи выметают старые, так как они не вытекают из последних и сваливаются на нас неизвестно откуда. Наше прошлое, наша история – это ноль. Наше нынешнее состояние – это мертвящий застой. Мы живем в настоящем, самом узком, без прошлого и без будущего, среди полного застоя.

Одинокие в мире, мы ничего не дали миру. Далее следовало совсем ужасное – он обвинял православие, писал о том, что мы приняли христианство от безнадежно устаревшей Византии, которую уже презирали в то время другие народы. Влекомые роковой судьбой, мы отправились в презренную Византию, предмет презрения народов, в поисках нравственного свода, который должен был составить наше воспитание. И это не только раскололо христианство. Это не дало нам возможности идти рука об руку с другими цивилизованными народами. Уединенные в нашей ереси, мы не воспринимали ничего происходящего в Европе. Разъединение церквей нарушило общий ход истории к всемирному соединению всех народов в христианской вере, нарушило «Да приидет царствие Твое». И так далее, вплоть до конечного приговора – Россия не имеет ни прошлого, ни будущего…

Письмо сочинялось долго. За это время Чаадаев предпочел, видимо опасаясь экзальтации дамы, прервать с ней знакомство. Так что, когда он закончил бессмертный свой ответ, отсылать его было некому. Письмо – всего лишь удобная литературная форма. Впоследствии он снова ею воспользовался: написал новые философические письма, обращенные к даме (всего их собралось восемь). Поразительно, но в следующих семи письмах он стал проповедовать взгляды… с первого взгляда совсем противоположные. Он провозглашал: наше большое преимущество в том, что приняли мы христианство от Византии – первоначальное, суровое христианство. И то, что мы так долго «пребывали во младенчестве» и вышли на путь цивилизации несколько позже других народов, теперь уже казалось ему великой надеждой, ибо мы сможем принять все блага цивилизации, накопленные народами, но избежим ошибок их пути. И вообще, «Россия должна дать миру какой-то важный урок».

В 1836 году письма уже были написаны, Надеждин предложил Чаадаеву напечатать в журнале «Телескоп» то первое, известное в обществе крамольное письмо. И «переменивший взгляды» Чаадаев согласился. Письмо это Надеждин напечатал. Публикация первого письма вызвала резкое недовольство властей из-за выраженного в нём горького негодования по поводу отлучённости России от «всемирного воспитания человеческого рода», духовного застоя, препятствующего исполнению предначертанной свыше исторической миссии. Журнал был закрыт, а Чаадаев — объявлен сумасшедшим. Написанная Чаадаевым в ответ на обвинения в недостатке патриотизма «Апология сумасшедшего» (1837) осталась неопубликованной при жизни мыслителя.

В ней, говоря о России, Чаадаев утверждал, что «…мы призваны решить большую часть проблем социального порядка… ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество». После Крымской войны, не видя улучшения в положении России, думал о самоубийстве. Умер 14 апреля 1856 г. от воспаления легких, похоронен на Донском кладбище в Москве.

П. Я. Чаадаев Философические письма

П.Я.Чаадаев Философические письма (Письмо первое)

Откуда эта смута в ваших мыслях? Это — естественное следствие того печального порядка вещей, во власти которого находятся у нас все сердца и все умы.
Лучший способ сохранить религиозное чувство — это соблюдать все обряды, предписываемые церковью. Это упражнение в покорности, которое заключает в себе больше, чем обыкновенно думают, и которое величайшие умы возлагали на себя сознательно и обдуманно, есть настоящее служение Богу.
Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого.
В своих домах мы как будто на постое, в семье имеем вид чужестранцев, в городах кажемся кочевниками,
У каждого народа бывает период бурного волнения, страстного беспокойства, деятельности необдуманной и бесцельной. У нас ничего этого нет. Сначала — дикое варварство, потом грубое невежество, затем свирепое и унизительное чужеземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, — такова печальная история нашей юности. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была заполнена тусклым и мрачным существованием, лишенным силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя. Годы ранней юности, проведенные нами в тупой неподвижности, не оставили никакого следа в нашей душе, и у нас нет ничего индивидуального,
Каждому из нас приходится самому связывать порванную нить родства. Что у других народов обратилось в привычку, в инстинкт, то нам приходится вбивать в головы ударами молота. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы, так сказать, чужды самим себе. Мы так странно движемся во времени, что с каждым нашим шагом вперед прошедший миг исчезает для нас безвозвратно. Это — естественный результат культуры, всецело основанной на заимствовании и подражании.
Так как мы воспринимаем всегда лишь готовые идеи, то в нашем мозгу не образуются те неизгладимые борозды, которые последовательное развитие проводит в умах и которые составляют их силу. Мы подобны тем детям, которых не приучили мыслить самостоятельно; в период зрелости у них не оказывается ничего своего; все их знание — в их внешнем быте, вся их душа — вне их. Именно таковы мы.
Нельзя не видеть, что такое странное положение народа, мысль которого не примыкает ни к какому ряду идей, постепенно развивавшихся в обществе и медленно выраставших одна из другой, и участие которого в общем поступательном движении человеческого разума ограничивалось лишь слепым, поверхностным и часто неискусным подражанием другим нациям, должно могущественно влиять на дух каждого отдельного человека в этом народе.
Лучшие идеи, за отсутствием связи или последовательности, замирают в нашем мозгу и превращаются в бесплодные призраки. Человеку свойственно теряться, когда он не находит способа привести себя в связь с тем, что ему предшествует, и с тем, что за ним следует. Растерянные люди встречаются во всех странах; у нас же это общая черта.
В наших головах нет решительно ничего общего; все в них индивидуально и все шатко и неполно. полное равнодушие к добру и злу, к истине и ко лжи и именно это лишает нас всех могущественных стимулов, которые толкают людей по пути совершенствования; нам присущи кое-какие добродетели молодых и малоразвитых народов, мы уже не обладаем зато ни одним из достоинств, отличающих народы зрелые и высококультурные.
Первобытные народы Европы — кельты, скандинавы, германцы — имели своих друидов, скальдов и бардов, которые были по-своему сильными мыслителями. И вот я спрашиваю вас, где наши мудрецы, наши мыслители? Кто когда-либо мыслил за нас, кто теперь за нас мыслит? А ведь, стоя между двумя главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь одним локтем в Китай, другим в Германию, мы должны были бы соединить в себе оба великих начала духовной природы: воображение и рассудок, и совмещать в нашей цивилизации историю всего земного шара. Но не такова роль, определенная нам провидением. Больше того: оно как бы совсем не было озабочено нашей судьбой. Исключив нас из своего благодетельного действия на человеческий разум, оно всецело предоставило нас самим себе, отказалось как бы то ни было вмешиваться в наши дела, не пожелало ничему нас научить. Исторический опыт для нас не существует; поколения и века протекли без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили.
В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу. И в общем мы жили и продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для отдаленных поколений, которые сумеют его понять; ныне же мы, во всяком случае, составляем пробел в нравственном миропорядке.
В этом повинен отчасти неисповедимый рок, но, как и во всем, что совершается в нравственном мире, здесь виноват отчасти и сам человек. Что мы делали о ту пору, когда в борьбе энергического варварства северных народов с высокою мыслью христианства складывалась храмина современной цивилизации? Повинуясь нашей злой судьбе, мы обратились к жалкой, глубоко презираемой этими народами Византии за тем нравственным уставом, который должен был лечь в основу нашего воспитания.
В то время, как христианский мир величественно шествовал по пути, предначертанному его божественным основателем, увлекая за собою поколения,— мы, хотя и носили имя христиан, не двигались с места. Весь мир перестраивался заново, а у нас ничего не созидалось; мы по-прежнему прозябали, забившись в свои лачуги, сложенные из бревен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода совершались помимо нас. Хотя мы и назывались христианами, плод христианства для нас не созревал.
В христианском мире все необходимо должно способствовать — и действительно способствует — установлению совершенного строя на земле. Все европейские народы шли вперед в веках рука об руку; в течение пятнадцати веков у них был один язык для обращения к Богу, одна духовная власть и одно убеждение.
Нам следует прежде всего оживить свою веру всеми возможными способами и дать себе истинно христианский импульс, так как на Западе все создано христианством. Вот что я подразумеал, говоря, что мы должны от начала повторить на себе все воспитание человеческого рода.
Конечно, не все в европейских странах проникнуто разумом, добродетелью и религией, — далеко нет. Несмотря на всю неполноту, несовершенство и прочность, присущие европейскому миру в его современной форме, нельзя отрицать, что Царство Божие до известной степени осуществлено в нем, ибо он содержит в себе начало бесконечного развития и обладает в зародышах и элементах всем, что необходимо для его окончательного водворения на земле.
Христианское сознание не терпит никакой слепоты, а национальный предрассудок является худшим видом ее, так как он всего более разъединяет людей.
Некрополь *, 1-го декабря 1829 г. («Некрополь» — подразумевается Москва, как «город мертвых»)

Читайте также  Феодальная раздробленность, особенности разделившихся русских княжеств

П.Я.Чаадаев. Краткая биографическая справка
1794, 27 мая — родился в Москве, в семье отставного подполковника Якова Петровича Чаадаева. Мать — Наталия Михайловна, дочь выдающегося русского историка Михаила Михайловича Щербатова.
1808—1811 — учился на словесном факультете Московского университета. 1814 — вступает в масонскую ложу.
1821, февраль — выходит в отставку; июнь—июль — по предложению И.Д. Якушкина вступил в «Северное общество» декабристов.
1828—1830 — работает над «Философическими письмами».
1836, май — последняя встреча с А.С. Пушкиным; сентябрь— в журнале «Телескоп» (№ 15) публикует первое «Философическое письмо»; после этого высочайшим повелением объявлен сумасшедшим и лишен права печататься; за ним устанавливается полицейский надзор.
1856, 14 апреля — скоропостижно скончался; похоронен на кладбище Донского монастыря в Москве.

«Философические письма» — краткое содержание писем Петра Яковлевича Чаадаева

История публикации

Время правления императора Николая I было эпохой расцвета теории «официальной народности». Тогдашнее общество горячо проповедовало идеи патриотизма, национальной гордости и самосознания. Пётр Яковлевич Чаадаев решительно выступал против такой точки зрения. Он оставался непримиримым идейным противником славянофилов.

Для своего времени автор «Философических писем» был превосходно образован и обладал философским складом ума. В молодые годы служил в гусарском полку, участвовал в Отечественной Войне 1812 года. Побывав в Европе, он воодушевился идеями и взглядами западного общества. Вернувшись домой, привёз с собой колоссальное количество знаний и философских мыслей.

Когда к власти пришёл царь Александр I, Чаадаев оставался кабинетным учёным. Он живо интересовался историей, религиозной философией и другими общественными науками. По своей сути писатель был утопистом, совершенно далёким от настроений, преобладавших в современном ему обществе. Не удивительно, что он оказался никем не понят и не нашёл поддержки ни в одной политической группе.

Первое из писем было напечатано на русском языке при жизни Чаадаева. Публикация этой работы вызвала массу негодования. Министр просвещения даже потребовал закрыть журнал, осмелившийся публиковать такое.

Не меньше возмущён был сам император. По его указу Чаадаев был признан душевнобольным. В течение года за писателем наблюдала полиция и врачи. Спустя некоторое время он был официально объявлен выздоровевшим. Чаадаеву было строжайше предписано не писать и не публиковать свои работы.

Однако в 1837 году философ всё же написал свой последний труд, названный им «Апология сумасшедшего». Автор надеялся, что книга будет издана после его кончины.

Содержание первого письма

«Философические письма» — главное произведение в литературном и философском наследии автора. Они были написаны в форме обращений к женщине. Изначально предполагалось, что они были адресованы знакомой Чаадаева — Екатерине Пановой. В дальнейшем некоторые критики пришли к выводу, что такой эпистолярный стиль был более удобен для автора. Таким образом он мог свободно выражать свои мысли и чувства.

В журнале «Телескоп» было напечатано первое «философское письмо» Чаадаева. Суть и значение работы сводится к следующему:

  • По убеждению автора, главная цель любой религии — установление на земле совершенного порядка, «царства Божьего».
  • Далее Чаадаев писал, что в европейских странах общество построено на идеях порядка, справедливости и добра. Внимательно вчитываясь в строки письма, можно понять мысль автора — всего этого в России нет.
  • Цель жизни россиян философ видел в том, чтобы преподать грядущим поколениям «великий урок». Он видит «русскую цивилизацию» особой, не похожей ни на восточную, ни на западную.
  • История России видится автору мрачной и тусклой, не имеющей никакого внутреннего роста и развития.

Все формы существования общества, непохожие на европейские, Чаадаев считает нелепыми отступлениями.

Прочитав это эссе, общество сочло, что человек в здравом уме не мог написать ничего подобного. Именно поэтому Чаадаев был объявлен сумасшедшим.

Последующие работы

Все 8 писем были написаны в 1828—1830 гг., когда Чаадаев жил в деревне добровольным отшельником. Все послания из этого списка были на французском языке. Смысл сообщений сводится к следующему:

  • Во втором письме прозвучала резкая критика православной религии. По мнению философа, она не освободила народ от крепостничества, а лишь усилила социальную зависимость.
  • В третьем послании автор сопоставляет веру и разум. По его словам, вера без разума представляет собой не более чем склонность к фантазиям. Разум же без веры не может существовать вовсе. Чтобы в обществе царила нравственность и был прогресс, необходимо найти правильное соотношение между верой и мышлением.
  • В четвёртом письме Чаадаев рассуждает о законах природы и действующих в ней закономерностях. В природе есть 2 противостоящие друг другу силы — притяжение и отталкивание. Человеку же необходимо стремиться к постоянному движению, которое должно носить свободный характер.
  • Пятое письмо посвящено важным философским вопросам. В реальности, как писал Чаадаев, материя тесно сосуществует с сознанием. Эти процессы протекают в масштабе всего мира. Сознания миллионов людей сформировали мировое сознание. Оно хранит все мысли, знания и идеи, которые когда-либо имелись в человеческой памяти.
  • В шестом письме наиболее интересна мысль философа о «космополитическом будущем». Так он называет будущее всего мира, которое и является целью мировой истории. Это значит, в дальнейшем все этнические и расовые различия должны стереться. Эта теория вызвала особое негодование не только среди консерваторов, но даже среди приверженцев либеральных взглядов.
  • Седьмое письмо посвящено восточным цивилизациям. Чаадаев убеждён, что мусульманская религия способствовала искоренению многобожия в Европе и объединению западных государств. Разумеется, такие мысли были совершенно неприемлемы в православном обществе. Становится понятно, почему автор подвергся гонениям.
  • В завершающем послании цикла автор вновь предаётся размышлениям о целях мировой истории. Он видит такую цель в образовании единого планетарного пространства. Здесь будут царить исключительно законы нравственности и морали.

Общественно-политическая позиция автора

Будучи приверженцем идеи крайнего западничества, Чаадаев почитал европейскую культуру и уклад жизни. Основой этой культуры ему виделся католицизм. Эта идея присуща была многим европейским философам того времени, в том числе и протестантам. Благодаря активной деятельности ордена иезуитов в России, многие аристократы приняли католичество.

Чаадаев был близко знаком со многими европейскими философами и писателями. Причины отсталости русского народа писатель видел в том, что Россия всегда развивалась сама по себе и не примыкала ни к востоку, ни к западу. Она играет особую роль в мировой цивилизации и существует как бы вне времени. Перемены, затронувшие судьбу других жителей планеты, не коснулись русских. Всё, что в других странах прочно укоренилось в жизни, у нас остаётся лишь в теории.

Прошлое своей страны и народа Чаадаев видел унылым и бесцветным, лишённым энергии и силы. В народных преданиях он не находил ярких примеров. Всё это привело к вялому равнодушному существованию без правды и понимания чувства долга.

В конце одного из писем Чаадаев прямо указал, что России нужно как можно быстрее приобщаться к европейской культуре и религии. В других посланиях он лестно охарактеризовал католическую веру и папство, открыто призывал к объединению всего мира под крылом католической церкви. Это, по его мнению, стимулирует развитие общечеловеческой культуры без войн и кровопролития. Для этого православные должны принять западную веру, а протестанты — вернуться в лоно церкви, из которой они вышли.

В своём стремлении стать единым целым с западом, Чаадаев даже предложил полностью отказаться от русского языка и перейти на французский.

«Апология сумасшедшего»

Поскольку скандал, вызванный письмами, всколыхнул российское общество, правительство поспешило смягчить последствия. Для этого автора посланий официально признали душевнобольным.

Чтобы оправдать себя в глазах современников и потомков, Чаадаев написал новый философский труд под названием «Апология сумасшедшего». Здесь он продолжал отстаивать свои убеждения, однако несколько уменьшил остроту высказываний.

С некоторой горечью и долей презрения он отзывался о судивших его. Общественное мнение, по его словам, не всегда бывает абсолютно справедливым. Любовь к истине он ставил превыше преданности родине. Чаадаев в своей «Апологии» вспоминал о царе Петре Великом как о создателе русского величия и могущества. Пётр преобразовал Россию и сделал её сильнейшим государством, благодаря тесному общению с Европой. Чаадаев считал такой путь был наиболее разумным и эффективным.

Философ также подверг критике утверждения о том, что российское будущее тесно связано с востоком, и что мы ничему не можем и не должны учиться у запада. Не менее резко он осуждает призывы вернуться к традициям старины, считая их сгнившими. Своим гонителям Чаадаев ответил, что любит свою родину не меньше, чем они, но делает это так, как в своё время Пётр Великий. Он признавал, что начисто лишён «блаженного и ленивого патриотизма», который предпочитает не видеть реальности, скрываясь за своими иллюзиями.

Отношение идейных противников

Творчество Чаадаева послужило своеобразным мостом, объединившим свободную философскую мысль эпох Николая и Александра. Это литературно-философское произведение вызвало неоднозначную реакцию российского общества:

  • Славянофилы, хотя и считались идейными противниками Чаадаева, высоко оценили его благородство, смелость и готовность отстаивать то, во что он искренне верил.
  • Русский философ Хомяков отмечал просвещённый разум и высокое художественное чувство автора «философических писем». Эти качества привлекали к нему выдающиеся русские умы того времени.
  • Представители широкой общественности, напротив, встретили труд писателя взрывом негодования, посылая ему многочисленные проклятия.
  • Студенты Московского университета высказывали желание отомстить с оружием в руках тому, кто, по их мнению, оскорбил русский народ.

Историческое и литературное значение

Анализ «Философических писем» Чаадаева показал, что в них есть некоторые исторические неточности. Основные идеи были высказаны пристрастно и односторонне. Однако их главная ценность — скептическое отношение к идеям псевдопатриотизма, которые царили в российском обществе того времени. Биография автора писем напоминает историю героя пьесы Грибоедова «Горе от ума». Так же, как и Чацкий, Чаадаев открыто высказал свои воззрения, почему и подвергся травле со стороны верхушки светского общества.

В целом произведение публициста призывало любить Родину, но при этом помнить об истине и ставить её превыше всего. Ведь любовь к Родине без любви к истине вызовет национальную вражду и замедлит эволюцию народа.

Пётр Чаадаев в «Философических письмах» призывал соотечественников отказаться от пережитков прошлого и идти в ногу с западной цивилизацией. Ярким примером такой политики он считал деятельность Петра Великого. Общий смысл идей Чаадаева не утратил своей актуальности и в наши дни.

Читайте также  Культура во второй половине 60-х—конце 90-х годах

П. я. чаадаев и его философическое письмо

Да приидет Царствие Твое. (Евангелие от Матфея, VI, 10).

Именно ваше чистосердечие и ваша искренность нравятся мне всего более, именно их я всего более ценю в вас. Судите же, как должно было удивить меня ваше письмо. Этими прекрасными качествами вашего характера я был очарован с первой минуты нашего знакомства, и они-то побуждали меня говорить с вами о религии. Все вокруг нас могло заставить меня только молчать. Посудите же ещё раз, каково было мое изумление, когда я получил ваше письмо! Вот все, что я могу сказать вам по поводу мнения, которое, как вы предполагаете, я составил себе о вашем характере. Но не будем больше говорить об этом и перейдем немедля к серьезной части вашего письма.

Во-первых, откуда эта смута в ваших мыслях, которая вас так волнует и так изнуряет, что, по вашим словам, отразилась даже на вашем здоровье? Ужели она — печальное следствие наших бесед? Вместо мира и успокоения, которое должно было бы принести вам новое чувство, пробужденное в вашем сердце, — оно причинило вам тоску, беспокойство, почти угрызение совести. И однако, должен ли я этому удивляться? Это — естественное следствие того печального порядка вещей, во власти которого находятся у нас все сердца и все умы. Вы только поддались влиянию сил, господствующих здесь надо всеми, от высших вершин общества до раба, живущего лишь для утехи своего господина.

Да и как могли бы вы устоять против этих условий? Самые качества, отличающие вас от толпы, должны делать вас особенно доступной вредному влиянию воздуха, которым вы дышите. То немногое, что я позволил себе сказать вам, могло ли дать прочность вашим мыслям среди всего, что вас окружает? Мог ли я очистить атмосферу, в которой мы живем? Я должен был предвидеть последствия, и я их действительно предвидел. Отсюда те частые умолчания, которые, конечно, всего менее могли внести уверенность в вашу душу и естественно должны были привести вас в смятение. И не будь я уверен, что, как бы сильны ни были страдания, которые может причинить не вполне пробудившееся в сердце религиозное чувство, подобное состояние все же лучше полной летаргии, — мне оставалось бы только раскаяться в моем решении. Но я надеюсь, что облака, застилающие сейчас ваше небо, претворятся со временем в благодатную росу, которая оплодотворит семя, брошенное в ваше сердце, а действие, произведенное на вас несколькими незначительными словами, служат мне верным залогом тех ещё более важных последствий, которые без сомнения повлечет за собою работа вашего собственного ума. Отдавайтесь безбоязненно душевным движениям, которые будет пробуждать в вас религиозная идея: из этого чистого источника могут вытекать лишь чистые чувства.

Что касается внешних условий, то довольствуйтесь пока сознанием, что учение, основанное на верховном принципе единства и прямой передачи истины в непрерывном ряду его служителей, конечно, всего более отвечает истинному духу религии; ибо он всецело сводится к идее слияния всех существующих на свете нравственных сил в одну мысль, в одно чувство, и к постепенному установлению такой социальной системы или церкви, которая должна водворить царство истины среди людей. Всякое другое учение уже самым фактором своего отпадения от первоначальной доктрины заранее отвергает действие высокого завета Спасителя: Отче святый, соблюди их, да будут едино, якоже и мы, и не стремится к водворению Царства Божия на земле. Из этого, однако, не следует, чтобы вы были обязаны исповедовать эту истину перед лицом света: не в этом, конечно, ваше призвание. Наоборот, самый принцип, из которого эта истина исходит, обязывает вас, ввиду вашего положения в обществе, признавать в ней только внутренний светоч вашей веры, и ничего более. Я счастлив, что способствовал обращению ваших мыслей к религии; но я был бы весьма несчастлив, если бы вместе с тем поверг вашу совесть в смущение, которое с течением времени неминуемо охладило бы вашу веру.

Я, кажется, говорил вам однажды, что лучший способ сохранить религиозное чувство — это соблюдать все обряды, предписываемые церковью. Это упражнение в покорности, которое заключает в себе больше, чем обыкновенно думают, и которое величайшие умы возлагали на себя сознательно и обдуманно, есть настоящее служение Богу. Ничто так не укрепляет дух в его верованиях, как строгое исполнение всех относящихся к ним обязанностей. Притом большинство обрядов христианской религии, Внушенных высшим разумом, обладают настоящей животворной силой для всякого, кто умеет проникнуться заключенными в них истинами. Существует только одно исключение из этого правила, имеющего в общем безусловный характер, — именно когда человек ощущает в себе верования высшего порядка сравнительно с теми, которые исповедует масса, — верования, возносящие дух к самому источнику всякой достоверности и в то же время нисколько не противоречащие народным верованиям, а, наоборот, их подкрепляющие; тогда, и только тогда, позволительно пренебрегать внешнею обрядностью, чтобы свободнее отдаваться более важным трудам. Но горе тому, кто иллюзии своего тщеславия или заблуждения своего ума принял бы за высшее просветление, которое будто бы освобождает его от общего закона! Вы же, сударыня, что вы можете сделать лучшего, как не облечься в одежду смирения, которая так к лицу вашему полу? Поверьте, это всего скорее умиротворит ваш взволнованный дух и прольет тихую отраду в ваше существование.

Да и мыслим ли, скажите, даже с точки зрения светских понятий, более естественный образ жизни для женщины, развитой ум которой умеет находить прелесть в познании и в величавых эмоциях созерцания, нежели жизнь сосредоточенная и посвященная в значительной мере размышлению и делам религии. Вы говорите, что при чтении ничто не возбуждает так сильно вашего воображения, как картины мирной и серьезной жизни, которые, подобно виду прекрасной сельской местности на закате дня, вливают в душу мир и на минуту уносят нас от горькой или пошлой действительности. Но эти картины — не создание фантазии; от вас одной зависит осуществить любой из этих пленительных вымыслов; и для этого у вас есть все необходимое. Вы видите, я проповедую не слишком суровую мораль: в ваших склонностях, в самых привлекательных грезах вашего воображения я стараюсь найти то, что способно дать мир вашей душе.

В жизни есть известная сторона, касающаяся не физического, а духовного бытия человека. Не следует ею пренебрегать; для души точно так же существует известный режим, как и для тела;

надо уметь ему подчиняться. Это — старая истина, я знаю; но мне думается, что в нашем отечестве она ещё очень часто имеет свою ценность новизны. Одна из наиболее печальных черт нашей своеобразной цивилизации заключается в том, что мы ещё только открываем истины, давно уже ставшие избитыми в других местах и даже среди народов, во многом далеко отставших от нас. Это происходит оттого, что мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне времени, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода.

Эта дивная связь человеческих идей на протяжении веков, эта история человеческого духа, — вознесшие его до той высоты, на которой он стоит теперь во всем остальном мире, — не оказали на нас никакого влияния. То, что в других странах уже давно составляет самую основу общежития, для нас только теория и умозрение. И вот пример: вы, обладающая столь счастливой организацией для восприятия всего, что есть истинного и доброго в мире, вы, кому самой природой предназначено узнать все, что дает самые сладкие и самые чистые радости душе, — говоря откровенно, чего вы достигли при всех этих преимуществах? Вам приходится думать даже не о том, чем наполнить жизнь, а чем наполнить день. Самые условия, составляющие в других странах необходимую рамку жизни, в которой так естественно размещаются все события дня и без чего так же невозможно здоровое нравственное существование, как здоровая физическая жизнь без свежего воздуха, — у вас их нет и в помине. Вы понимаете, что речь идет ещё вовсе не о моральных принципах и не о философских истинах, а просто о благоустроенной жизни, о тех привычках и навыках сознания, которые сообщают непринужденность уму и вносят правильность в душевную жизнь человека.

Взгляните вокруг себя. Не кажется ли, что всем нам не сидится на месте. Мы все имеем вид путешественников. Ни у кого нет определенной сферы существования, ни для чего не выработано хороших привычек, ни для чего нет правил; нет даже домашнего очага; нет ничего, что привязывало бы, что пробуждало бы в вас симпатию или любовь, ничего прочного, ничего постоянного; все протекает, все уходит, не оставляя следа ни вне, ни внутри вас. В своих домах мы как будто на постое, в семье имеем вид чужестранцев, в городах кажемся кочевниками, и даже больше, нежели те кочевники, которые пасут свои стада в наших степях, ибо они сильнее привязаны к своим пустыням, чем мы к нашим городам. И не думайте, пожалуйста, что предмет, о котором идет речь, не важен. Мы и без того обижены судьбою, — не станем же прибавлять к прочим нашим бедам ложного представления о самих себе, не будем притязать на чисто духовную жизнь; научимся жить разумно в эмпирической действительности. — Но сперва поговорим ещё немного о нашей стране; мы не выйдем из рамок нашей темы. Без этого вступления вы не поняли бы того, что я имею вам сказать.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: