Конармия характеристика образа Акинфиева Ивана

«Конармия» — краткое содержание рассказов Исаака Бабеля

Писатель под псевдонимом Лютов выступил главным героем-повествователем. Он рассказывает о том, что пережил в казачьих войсках, а также о произошедших событиях того времени.

Краткое содержание

«Конармия» — сборник рассказов, которые начали публиковаться в 1925 г. У них общая тема — Гражданская война начала XX столетия. Основой для создания сборника стали записи в дневнике писателя, сделанные во время его службы в Первой конной эскадре под предводительством Буденного. Список избранных рассказов:

  1. «Мой первый гусь».
  2. «Смерть Долгушова».
  3. «Жизнеописание Павличенки».
  4. «Соль».
  5. «Письмо».
  6. «Прищепа».
  7. «История одной лошади».
  8. «Пан Аполек».

Мой первый гусь

Сборник новелл «Конармия» начинается с этого произведения. Рассказчик Лютов работает в издательстве «Красный кавалерист» и находится в рядах Первой конной дивизии под предводительством Буденного. Она ведет войну с поляками и растянута по всей Западной Украине. В рассказе описывается жизнь военных, в которой присутствуют лишь горе, смерть и кровь. Все люди живут одним днем.

Казаки издеваются и смеются над интеллигентным Лютовым, а владелица постоя отказывает ему в еде. Когда он изголодался, то обращается к ней с требованием его накормить. Затем герой отправился на двор, где взял шпагу и зарубил гуся.

Лютов велел хозяйке пожарить его. Лишь после этого случая казаки начали считать рассказчика практически своим и перестали издеваться.

Смерть Долгушова

Будучи долгое время на войне и увидев достаточно смертей, рассказчик так и остается мягкотелым человеком. Однажды он видит после битвы лежащего около дороги телефониста Долгушова. У него смертельная рана, он умоляет добить его: «Патрон на меня надо потратить… Наскочит шляхта — насмешку сделает».

Подняв рубаху, Долгушов показывает свое ранение: разорванный живот и ползущие на колени кишки, можно даже увидеть биение сердца. Но Лютов не может решиться на убийство.

Он отходит в сторону, указав на Долгушова подъехавшему командиру Афоньке Биде. Взводный и телефонист кратко о чем-то говорят, раненый передает свой паспорт, затем казак выстреливает ему в рот. Он сердится на мягкотелого Лютова, в гневе готов застрелить и его.

Жизнеописание Павличенки

Рассказчик завидует решимости и мужеству казаков, которые не испытывают, как он, ложной сентиментальности. Лютов пытается быть своим. Он хочет узнать «правду» бойцов и их жесткость к полякам.

Красноармейский командир поведал ему, как он рассчитался со своим бывшим помещиком Никитинским, у которого до переворота выпасал свиней. Хозяин приставал к его супруге Насте. И вот Павличенко, когда уже стал красным генералом, пришел к нему в усадьбу, чтобы поквитаться за все его деяния.

Он не выстрелил в него тут же, хоть барин и просил об этом, а на глазах доведенной до отчаяния супруги Никитинского топтал его час, получая при этом удовольствие.

История о соли

Бабель в рассказе «Соль» раскрывает судьбы простых красноармейцев. Краткое содержание «Конармии» — описание послереволюционной реальности.

Рассказчик получил письмо от бойца Балмашева, тот поведал ему о случае, который произошел в поезде. На одной из остановок красноармейцы взяли к себе девушку с малышом и устроили в вагоне. Но со временем у них начали появляться сомнения.

Потому Балмашев убирает пеленки, однако вместо ребенка видит обычный мешочек с солью. На него находит гнев, он обрушивается на девушку с обвинением, а после выкидывает ее из вагона. Несмотря на падение, женщина не пострадала. Тогда красноармеец взял винтовку и пристрелил ее, считая, что так избавился от позора трудовых людей.

Письмо Василия Курдюкова

Если читать «Письмо» Бабеля в кратком содержании, то можно заметить, что Исаак Эммануилович изображает не только взрослых красноармейцев, но и детей. В «Конармию» вошел рассказ, посвященный мальчику Василию Курдюкову, пишущему письмо своей маме.

В своем сообщении он попросил мать прислать ему еды и рассказать, как живут его братья, которые сражаются на стороне красноармейцев. Один из братьев Васи, Федор, был в плену, его убил собственный отец, который воюет на стороне белогвардейцев. Под его командованием у Деникина находилась одна рота. Сына он убивал долго, по частям срезая кожу. Через определенное время белому командиру пришлось прятаться, для этого он даже перекрасил свою бороду. Но второй брат мальчика, Степан, отыскал отца и застрелил.

Рассказ о Прищепе

Еще одно произведение сборника посвящено молодому человеку с Кубани Прищепе. Ему пришлось прятаться от белогвардейцев, убивших его родных. Когда из деревни выгнали врагов, Прищепа вернулся, однако все добро уже разграбили.

Тогда юноша снаряжает телегу и отправляется по дворам искать имущество. В домах, где у него получалось отыскать вещи, которые принадлежали его родным, Прищепа оставляет повешенных хозяев и собак над колодцами, а также испачканные пометом иконы.

Когда он все собрал, то установил вещи на свои места и закрылся в хате. Он беспробудно пьет несколько дней, рубит стулья саблей и орет песни. На третий день над его жилищем загорается огонь.

Прищепа отправляется в сарай, уводит корову, которая осталась от родителей, и стреляет в нее. Затем садится на лошадь и едет в неизвестном направлении.

История одной лошади

Для красноармейца лошадь — это самое важное, она и отец, и старший брат, и друг. Однажды начальник дивизии Савицкий забрал коня у главнокомандующего первой конной дивизией Хлебникова. С тех пор последний затаил обиду и ожидал подходящего случая, чтобы отомстить.

Когда Савицкий теряет свой ранг, он пишет прошение, чтобы ему отдали назад его коня. Получив согласие, Хлебников едет к Савицкому, но тот отказывается возвращать лошадь. Тогда он отправляется к новому начальнику штаба, однако там его прогоняют.

Хлебников пишет заявление о том, что его обидела Коммунистическая партия, ведь не может вернуть ему добро. Затем главный герой демобилизуется, поскольку имеет шесть ранений и является инвалидом.

Пан Аполек

Бабель в некоторых произведениях затрагивает церковную тематику. В «Конармии» рассказывается о богомазе Аполеке, которому поручили роспись новгородского костела. Живописец предъявляет диплом и ряд своих картин, после чего ксендз принимает сразу же его кандидатуру. Но когда Аполек сдал свою работу, наниматели были в ярости.

Художник на своих картинах возвел обычных людей в лик святых. В изображении св. Павла можно было увидеть лицо хромоного Янека, а Пресвятая Богородица сильно напоминала Эльку, женщину из еврейской семьи, мать большого количества подзаборных детей. Аполека выгнали, а вместо него взяли другого художника. Но тот не решился закрашивать творение чужих рук.

Лютов знакомится с опальным живописцем в имении сбежавшего ксендза. Во время первой встречи художник Аполек предлагает нарисовать его портрет в образе святого Франциска за 60 рублей. Кроме того, он пересказывает ему историю о том, как Христос женится на безродной женщине Деборе, которая затем родит ему сына.

Образы персонажей

Кирилл Лютов — основной персонаж всех рассказов. Он играет роль как повествователя, так и невольного участника описанных событий. Кроме того, это двойник Исаака Эммануиловича в «Конармии». Лютов — псевдоним писателя в те времена, когда он служил военным журналистом. Подробное описание образов:

  1. Лютов — еврей, от которого ушла жена. Окончил университет в Питере. Его интеллигентная натура мешает ему стать своим среди казаков. Для красноармейцев он был чужим и вызывал у них лишь снисходительность. Это интеллигент, пытающийся смириться с реалиями революционного времени.
  2. Гедали — владелец антикварного магазина в Житомире, слепой еврей с философским умом. Он за революцию, но ему не нравится, что она сопровождается кровью и насилием. Для него без разницы — революция и контрреволюция, поскольку они несут лишь смерть.
  3. Пан Аполек — старый монах и живописец. Это безбожник, кощунственно расписавший новгородский костел. Он создал много неправдивых сюжетов из Библии, в которых святые наделены человеческими пороками.

«Конармия» является беспощадным и очень откровенным сборником. Книга знакомит читателя с суровой действительностью военного времени. В ее главах переплетаются героизм и жестокость, смешное и трагичное, правдоискательство и духовное неведение.

Название книги

Конармия

Бабель Исаак Эммануилович

Иваны

Дьякон Аггеев бежал с фронта дважды. Его отдали за это в Московский клейменый полк. Главком Каменев, Сергей Сергеевич, смотрел этот полк в Можайске перед отправкой на позиции.

— Не надо их мне, — сказал главком, — обратно их в Москву, отхожие чистить…

В Москве кое-как сбили из клейменых маршевую роту. В числе других попал дьякон. Он прибыл на польский фронт и сказался там глухим. Лекпом Барсуцкий из перевязочного отряда, провозившись с ним неделю, не сломил его упорства.

— Шут с ним, с глухарем, — сказал Барсуцкий санитару Сойченко, — подыщи в обозе телегу, отправим дьякона в Ровно на испытание…

Сойченко ушел в обоз и добыл три телеги: на первой из них сидел кучером Акинфиев.

— Иван, — сказал ему Сойченко, — отвезешь глухаря в Ровно.

— Отвезти можно, — ответил Акинфиев.

— И расписку мне доставишь в получении…

— Ясно, — сказал Акинфиев, — а какая в ней причина, в глухоте его.

— Своя рогожа чужой рожи дороже, — сказал Сойченко, санитар. — Тут вся причина. Фармазонщик он, а не глухарь…

— Отвезти можно, — повторил Акинфиев и поехал следом за другими подводами.

Всего собралось у перевязочного пункта три телеги. На первую посадили сестру, откомандированную в тыл, вторую отвели для казака, больного воспалением почек, на третью сел Иван Аггеев, дьякон.

Исполнив все дела, Сойченко позвал лекпома.

— Поехал наш фармазонщик, — сказал он, — погрузил на ревтрибунальных под расписку. Сейчас трогают…

Барсуцкий выглянул в окошко, увидел телеги и кинулся из дому, весь красный и без шапки.

— Ох, да ты его зарежешь! — закричал он Акинфиеву. — Пересадить надо дьякона.

— Куда его пересадишь, — ответили казаки, стоявшие поблизости, и засмеялись. — Ваня наш везде достанет…

Акинфиев с кнутом в руках стоял тут же, возле своих лошадей. Он снял шапку и сказал вежливо:

— Здравствуйте, товарищ лекпом.

— Здравствуй, друг, — ответил Барсуцкий, — ты ведь зверь, пересадить надо дьякона…

— Поинтересуюсь узнать, — визгливо сказал тогда казак, и верхняя губа его вздрогнула, поползла и затрепетала над ослепительными зубами, — поинтересуюсь узнать, подходяще ли оно нам, или неподходяще, что когда враг тиранит нас невыразимо, когда враг бьет нас под самый вздох, когда он виснет грузом на ногах и вяжет змеями наши руки, подходяще ли оно нам — законопачивать уши в смертельный этот час?

— Стоит Ваня за комиссариков, — прокричал Коротков, кучер с первой телеги, — ох, стоит…

— Чего там «стоит»! — пробормотал Барсуцкий и отвернулся. — Все мы стоим. Только дела надо делать форменно…

— А ведь он слышит, глухарь-то наш, — перебил вдруг Акинфиев, повертел кнут в толстых пальцах, засмеялся и подмигнул дьякону. Тот сидел на возу, опустив громадные плечи, и двигал головой.

— Ну, трогай с богом! — закричал лекарь с отчаянием. — Ты мне за все ответчик, Иван…

— Ответить я согласен, — задумчиво произнес Акинфиев и наклонил голову. — Сидай удобней, — сказал он дьякону, не оборачиваясь, — еще удобней седай, — повторил казак и собрал в руке вожжи.

Телеги выстроились в ряд и одна за другой помчались по шоссе. Впереди ехал Коротков, Акинфиев был третьим, он свистел песню и помахивал вожжей. Так отъехали они верст пятнадцать и к вечеру были опрокинуты внезапным разливом неприятеля.

В этот день, двадцать второго июля, поляки быстрым маневром исковеркали тыл нашей армии, ворвались с налета в местечко Козин и пленили многих бойцов из состава одиннадцатой дивизии. Эскадроны шестой дивизии были брошены в район Козина для противодействия противнику. Молниеносное маневрирование частей искромсало движение обозов, ревтрибунальскне телеги двое суток блуждали по кипящим выступам боя, и только на третью ночь они выбились на дорогу, по которой уходили тыловые штабы. На этой дороге в полночь я и встретил их.

Окоченевший от отчаяния, я встретил их после боя под Хотином. В бою под Хотином убили моего коня. Потеряв его, я пересел на санитарную линейку и до вечера подбирал раненых. Потом здоровых сбросили с линейки, и я остался один у развалившейся халупы. Ночь летела ко мне на резвых лошадях. Вопль обозов оглашал вселенную. На земле, опоясанной визгом, потухали дороги. Звезды выползли из прохладного брюха ночи, и брошенные села воспламенялись над горизонтом. Взвалив на себя седло, я пошел по развороченной меже и у поворота остановился по своей нужде. Облегчившись, я застегнулся и почувствовал брызги на моей руке. Я зажег фонарик, обернулся и увидел на земле труп поляка, залитый моей мочой. Записная книжка и обрывки воззваний Пилсудского валялись рядом с трупом. В тетрадке поляка были записаны карманные расходы, порядок спектаклей в краковском драматическом театре и день рождения женщины по имени Мария-Луиза. Воззванием Пилсудского, маршала и главнокомандующего, я стер вонючую жидкость с черепа неведомого моего брата и ушел, сгибаясь под тяжестью седла.

Читайте также  Особенности древнерусской литературы

В это время где-то близко простонали колеса.

— Стой! — закричал я. — Кто идет?

Ночь летела ко мне на резвых лошадях, пожары извивались на горизонте.

— Ревтрибунальские, — ответил голос, задавленный тьмой.

Я побежал вперед и наткнулся на телегу.

— Коня у меня убили, — сказал я громко, — Лавриком коня звали…

Никто не ответил мне. Я взобрался на телегу, подложил седло под голову, заснул и проспал до рассвета, согреваемый прелым сеном и телом Ивана Акинфиева, случайного моего соседа. Утром казак проснулся позже меня.

— Развиднялось, слава богу, — сказал он, вытащил из-под сундучка револьвер и выстрелил над ухом дьякона. Тот сидел прямо перед ним и правил лошадьми. Над громадой лысеющего его черепа летал легкий серый волос. Акинфиев выстрелил еще раз над другим ухом и спрятал револьвер в кобуру.

— С добрым утром, Ваня! — сказал он дьякону, кряхтя и обуваясь. — Снедать будем, что ли?

— Парень, — закричал я, — чего ты делаешь?

— Чего делаю, все мало, — ответил Акинфиев, доставая пищу, — он симулирует надо мной третьи сутки…

Тогда с первой телеги отозвался Коротков, знакомый мне по 31-му полку, рассказал всю историю дьякона сначала. Акинфиев слушал его внимательно, отогнув ухо, потом вытащил из-под седла жареную воловью ногу. Она была прикрыта рядном и обвалялась в соломе.

Дьякон перелез к нам с козел, подрезал ножичком зеленое мясо и раздал всем по куску. Кончив завтрак, Акинфиев завязал воловью ногу в мешок и сунул его в сено.

— Ваня, — сказал он Аггееву, — айда беса выгонять. Стоянка все равно, коней напувают…

Он вынул из кармана пузырек с лекарством, шприц Тарновского и передал их дьякону. Они слезли с телеги и отошли в поле шагов на двадцать.

— Сестра, — закричал Коротков на первой телеге, — переставь очи на дальнюю дистанцию, ослепнешь от акинфиевых достатков.

— Положила я на вас с прибором, — пробормотала женщина и отвернулась.

Акинфиев завернул тогда рубаху. Дьякон стал перед ним на колени и сделал спринцевание. Потом вытер спринцовку тряпкой и посмотрел на свет. Акинфиев подтянул штаны; улучив минуту, он зашел дьякону за спину и снова выстрелил у него над самым ухом.

— Наше вам, Ваня, — сказал он, застегиваясь.

Дьякон отложил пузырек на траву и встал с колен. Легкий волос его взлетел кверху.

— Меня высший суд судить будет, — сказал он глухо, — ты надо мною, Иван, не поставлен…

— Таперя кажный кажного судит, — перебил кучер со второй телеги, похожий на бойкого горбуна. — И на смерть присуждает, очень просто…

— Или того лучшее, — произнес Аггеев и выпрямился, — убей меня, Иван…

— Не балуй, дьякон, — подошел к нему Коротков, знакомый мне по прежним временам. — Ты понимай, с каким человеком едешь. Другой пришил бы тебя, как утку, и не крякнул, а он правду из тебя удит и учит тебя, расстригу…

— Или того лучше, — упрямо повторил дьякон и выступил вперед, — убей меня, Иван.

— Ты сам себя убьешь, стерва, — ответил Акинфиев, бледнея и шепелявя, — ты сам яму себе выроешь, сам себя в нее закопаешь…

Он взмахнул руками, разорвал на себе ворот и повалился на землю в припадке.

— Эх, кровиночка ты моя! — закричал он дико и стал засыпать себе песком лицо. — Эх, кровиночка ты моя горькая, власть ты моя совецкая…

— Вань, — подошел к нему Коротков и с нежностью положил ему руку на плечо, — не бейся, милый друг, не скучай. Ехать надо, Вань…

Коротков набрал в рот воды и прыснул ею на Акинфиева, потом он перенес его на подводу. Дьякон снова сел на козлы, и мы поехали.

До местечка Вербы оставалось нам не более двух верст. В местечке сгрудились в то утро неисчислимые обозы. Тут была одиннадцатая дивизия и четырнадцатая, и четвертая. Евреи в жилетах, с поднятыми плечами, стояли у своих порогов, как ободранные птицы. Казаки ходили по дворам, собирали полотенца и ели неспелые сливы. Акинфиев, как только приехали, забрался в сено и заснул, а я взял одеяло с его телеги и пошел искать места в тени. Но поле по обе стороны дороги было усеяно испражнениями. Бородатый мужик в медных очках и в тирольской шляпке, читавший в сторонке газету, перехватил мой взгляд и сказал:

— Человеки зовемся, а гадим хуже шакалов. Земли стыдно…

И, отвернувшись, он снова стал читать газету через большие очки.

Я взял тогда к леску влево и увидел дьякона, подходившего ко мне все ближе.

— Куды котишься, земляк? — кричал ему Коротков с первой телеги.

— Оправиться, — пробормотал дьякон, схватил мою руку и поцеловал ее. — Вы славный господин, — прошептал он, гримасничая, дрожа и хватая воздух. — Прошу вас свободною минутой отписать в город Касимов, пущай моя супруга плачет обо мне…

— Вы глухи, отец дьякон, — закричал я в упор, — или нет?

— Виноват, — сказал он, — виноват, — и наставил ухо.

— Вы глухи, Аггеев, или нет?

— Так точно, глух, — сказал он поспешно. — Третьего дня я имел слух в совершенстве, но товарищ Акинфиев стрельбою покалечил мой слух. Они в Ровно обязаны были меня предоставить, товарищ Акинфиев, но полагаю, что они вряд ли меня доставят…

И, упав на колени, дьякон пополз между телегами головой вперед, весь опутанный поповским всклокоченным волосом. Потом он поднялся с колен, вывернулся между вожжами и подошел к Короткову. Тот отсыпал ему табак, они скрутили папиросы и закурили друг у друга.

— Так-то вернее, — сказал Коротков и опростал возле себя место.

Дьякон сел с ним рядом, и они замолчали.

Потом проснулся Акинфиев. Он вывалил воловью ногу из мешка, подрезал ножиком зеленое мясо и раздал всем по куску. Увидев загнившую эту ногу, я почувствовал слабость и отчаяние и отдал обратно свое мясо.

— Прощайте, ребята, — сказал я, — счастливо вам…

— Прощай, — ответил Коротков.

Я взял седло с телеги и ушел, и, уходя, слышал нескончаемое бормотание Ивана Акинфиева.

— Вань, — говорил он дьякону, — большую ты, Вань, промашку дал. Тебе бы имени моего ужаснуться, а ты в мою телегу сел. Ну, если мог ты еще прыгать, покеле меня не встренул, так теперь надругаюсь я над тобой, Вань, как пить дам надругаюсь…

Иваны. И. Э. Бабель

Дьякон Аггеев бежал с фронта дважды. Его отдали за это в Московский клейменый полк. Главком Каменев, Сергей Сергеевич, смотрел этот полк в Можайске перед отправкой на позиции.

— Не надо их мне, — сказал главком, — обратно их в Москву, отхожие чистить.

В Москве кое-как сбили из клейменых маршевую роту. В числе других попал дьякон. Он прибыл на польский фронт и сказался там глухим. Лекпом Барсуцкий из перевязочного отряда, провозившись с ним неделю, не сломил его упорства.

— Шут с ним, с глухарем, — сказал Барсуцкий санитару Сойченко, — подыщи в обозе телегу, отправим дьякона в Ровно на испытание.

Сойченко ушел в обоз и добыл три телеги: на первой из них сидел кучером Акинфиев.

— Иван, — сказал ему Сойченко, — отвезешь глухаря в Ровно.

— Отвезти можно, — ответил Акинфиев.

— И расписку мне доставишь в получении.

— Ясно, — сказал Акинфиев, — а какая в ней причина, в глухоте его.

— Своя рогожа чужой рожи дороже, — сказал Сойченко, санитар. — Тут вся причина. Фармазонщик он, а не глухарь.

— Отвезти можно, — повторил Акинфиев и поехал следом за другими подводами.

Всего собралось у перевязочного пункта три телеги. На первую посадили сестру, откомандированную в тыл, вторую отвели для казака, больного воспалением почек, на третью сел Иван Аггеев, дьякон.

Исполнив все дела, Сойченко позвал лекпома.

— Поехал наш фармазонщик, — сказал он, — погрузил на ревтрибунальных под расписку. Сейчас трогают.

Барсуцкий выглянул в окошко, увидел телеги и кинулся из дому, весь красный и без шапки.

— Ох, да ты его зарежешь! — закричал он Акинфиеву. — Пересадить надо дьякона.

— Куда его пересадишь, — ответили казаки, стоявшие поблизости, и засмеялись. — Ваня наш везде достанет.

Акинфиев с кнутом в руках стоял тут же, возле своих лошадей. Он снял шапку и сказал вежливо:

— Здравствуйте, товарищ лекпом.

— Здравствуй, друг, — ответил Барсуцкий, — ты ведь зверь, пересадить надо дьякона.

— Поинтересуюсь узнать, — визгливо сказал тогда казак, и верхняя губа его вздрогнула, поползла и затрепетала над ослепительными зубами, — поинтересуюсь узнать, подходяще ли оно нам, или неподходяще, что когда враг тиранит нас невыразимо, когда враг бьет нас под самый вздох, когда он виснет грузом на ногах и вяжет змеями наши руки, подходяще ли оно нам — законопачивать уши в смертельный этот час?

— Стоит Ваня за комиссариков, — прокричал Коротков, кучер с первой телеги, — ох, стоит.

— Чего там «стоит»! — пробормотал Барсуцкий и отвернулся. — Все мы стоим. Только дела надо делать форменно.

— А ведь он слышит, глухарь-то наш, — перебил вдруг Акинфиев, повертел кнут в толстых пальцах, засмеялся и подмигнул дьякону. Тот сидел на возу, опустив громадные плечи, и двигал головой.

— Ну, трогай с богом! — закричал лекарь с отчаянием. — Ты мне за все ответчик, Иван.

— Ответить я согласен, — задумчиво произнес Акинфиев и наклонил голову. — Сидай удобней, — сказал он дьякону, не оборачиваясь, — еще удобней седай, — повторил казак и собрал в руке вожжи.

Телеги выстроились в ряд и одна за другой помчались по шоссе. Впереди ехал Коротков, Акинфиев был третьим, он свистел песню и помахивал вожжей. Так отъехали они верст пятнадцать и к вечеру были опрокинуты внезапным разливом неприятеля.

В этот день, двадцать второго июля, поляки быстрым маневром исковеркали тыл нашей армии, ворвались с налета в местечко Козин и пленили многих бойцов из состава одиннадцатой дивизии. Эскадроны шестой дивизии были брошены в район Козина для противодействия противнику. Молниеносное маневрирование частей искромсало движение обозов, ревтрибунальскне телеги двое суток блуждали по кипящим выступам боя, и только на третью ночь они выбились на дорогу, по которой уходили тыловые штабы. На этой дороге в полночь я и встретил их.

Окоченевший от отчаяния, я встретил их после боя под Хотином. В бою под Хотином убили моего коня. Потеряв его, я пересел на санитарную линейку и до вечера подбирал раненых. Потом здоровых сбросили с линейки, и я остался один у развалившейся халупы. Ночь летела ко мне на резвых лошадях. Вопль обозов оглашал вселенную. На земле, опоясанной визгом, потухали дороги. Звезды выползли из прохладного брюха ночи, и брошенные села воспламенялись над горизонтом. Взвалив на себя седло, я пошел по развороченной меже и у поворота остановился по своей нужде. Облегчившись, я застегнулся и почувствовал брызги на моей руке. Я зажег фонарик, обернулся и увидел на земле труп поляка, залитый моей мочой. Записная книжка и обрывки воззваний Пилсудского валялись рядом с трупом. В тетрадке поляка были записаны карманные расходы, порядок спектаклей в краковском драматическом театре и день рождения женщины по имени Мария-Луиза. Воззванием Пилсудского, маршала и главнокомандующего, я стер вонючую жидкость с черепа неведомого моего брата и ушел, сгибаясь под тяжестью седла.

Читайте также  Страдания молодого Вертера характеристика образа Вертера

В это время где-то близко простонали колеса.

— Стой! — закричал я. — Кто идет?

Ночь летела ко мне на резвых лошадях, пожары извивались на горизонте.

— Ревтрибунальские, — ответил голос, задавленный тьмой.

Я побежал вперед и наткнулся на телегу.

— Коня у меня убили, — сказал я громко, — Лавриком коня звали.

Никто не ответил мне. Я взобрался на телегу, подложил седло под голову, заснул и проспал до рассвета, согреваемый прелым сеном и телом Ивана Акинфиева, случайного моего соседа. Утром казак проснулся позже меня.

— Развиднялось, слава богу, — сказал он, вытащил из-под сундучка револьвер и выстрелил над ухом дьякона. Тот сидел прямо перед ним и правил лошадьми. Над громадой лысеющего его черепа летал легкий серый волос. Акинфиев выстрелил еще раз над другим ухом и спрятал револьвер в кобуру.

— С добрым утром, Ваня! — сказал он дьякону, кряхтя и обуваясь. — Снедать будем, что ли?

— Парень, — закричал я, — чего ты делаешь?

— Чего делаю, все мало, — ответил Акинфиев, доставая пищу, — он симулирует надо мной третьи сутки.

Тогда с первой телеги отозвался Короткое, знакомый мне по 31-му полку, рассказал всю историю дьякона сначала. Акинфиев слушал его внимательно, отогнув ухо, потом вытащил из-под седла жареную воловью ногу. Она была прикрыта рядном и обвалялась в соломе.

Дьякон перелез к нам с козел, подрезал ножичком зеленое мясо и раздал всем по куску. Кончив завтрак, Акинфиев завязал воловью ногу в мешок и сунул его в сено.

— Ваня, — сказал он Аггееву, — айда беса выгонять. Стоянка все равно, коней напувают.

Он вынул из кармана пузырек с лекарством, шприц Тарновского и передал их дьякону. Они слезли с телеги и отошли в поле шагов на двадцать.

— Сестра, — закричал Коротков на первой телеге, — переставь очи на дальнюю дистанцию, ослепнешь от акинфиевых достатков.

— Положила я на вас с прибором, — пробормотала женщина и отвернулась.

Акинфиев завернул тогда рубаху. Дьякон стал перед ним на колени и сделал спринцевание. Потом вытер спринцовку тряпкой и посмотрел на свет. Акинфиев подтянул штаны; улучив минуту, он зашел дьякону за спину и снова выстрелил у него над самым ухом.

— Наше вам, Ваня, — сказал он, застегиваясь.

Дьякон отложил пузырек на траву и встал с колен. Легкий волос его взлетел кверху.

— Меня высший суд судить будет, — сказал он глухо, — ты надо мною, Иван, не поставлен.

— Таперя кажный кажного судит, — перебил кучер со второй телеги, похожий на бойкого горбуна. — И на смерть присуждает, очень просто.

— Или того лучшее-произнес Аггеев и выпрямился, — убей меня, Иван.

— Не балуй, дьякон, — подошел к нему Коротков, знакомый мне по прежним временам. — Ты понимай, с каким человеком едешь. Другой пришил бы тебя, как утку, и не крякнул, а он правду из тебя удит и учит тебя, расстригу.

— Или того лучше, — упрямо повторил дьякон и выступил вперед, — убей меня, Иван.

— Ты сам себя убьешь, стерва, — ответил Акинфиев, бледнея и шепелявя, — ты сам яму себе выроешь, сам себя в нее закопаешь.

Он взмахнул руками, разорвал на себе ворот и повалился на землю в припадке.

— Эх, кровиночка ты моя! — закричал он дико и стал засыпать себе песком лицо. — Эх, кровиночка ты моя горькая, власть ты моя совецкая.

— Вань, — подошел к нему Коротков и с нежностью положил ему руку на плечо, — не бейся, милый друг, не скучай. Ехать надо, Вань.

Коротков набрал в рот воды и прыснул ею на Акинфиева, потом он перенес его на подводу. Дьякон снова сел на козлы, и мы поехали.

До местечка Вербы оставалось нам не более двух верст. В местечке сгрудились в то утро неисчислимые обозы. Тут была одиннадцатая дивизия и четырнадцатая, и четвертая. Евреи в жилетах, с поднятыми плечами, стояли у своих порогов, как ободранные птицы. Казаки ходили по дворам, собирали полотенца и ели неспелые сливы. Акинфиев, как только приехали, забрался в сено и заснул, а я взял одеяло с его телеги и пошел искать места в тени. Но поле по обе стороны дороги было усеяно испражнениями. Бородатый мужик в медных очках и в тирольской шляпке, читавший в сторонке газету, перехватил мой взгляд и сказал:

— Человеки зовемся, а гадим хуже шакалов. Земли стыдно.

И, отвернувшись, он снова стал читать газету через большие очки.

Я взял тогда к леску влево и увидел дьякона, подходившего ко мне все ближе.

— Куды котишься, земляк? — кричал ему Коротков с первой телеги.

— Оправиться, — пробормотал дьякон, схватил мою руку и поцеловал ее. — Вы славный господин, — прошептал он, гримасничая, дрожа и хватая воздух. — Прошу вас свободною минутой отписать в город Касимов, пущай моя супруга плачет обо мне.

— Вы глухи, отец дьякон, — закричал я в упор, — или нет?

— Виноват, — сказал он, — виноват, — и наставил ухо.

— Вы глухи, Аггеев, или нет?

— Так точно, глух, — сказал он поспешно. — Третьего дня я имел слух в совершенстве, но товарищ Акинфиев стрельбою покалечил мой слух. Они в Ровно обязаны были меня предоставить, товарищ Акинфиев, но полагаю, что они вряд ли меня доставят.

И, упав на колени, дьякон пополз между телегами головой вперед, весь опутанный поповским всклокоченным волосом. Потом он поднялся с колен, вывернулся между вожжами и подошел к Короткову. Тот отсыпал ему табак, они скрутили папиросы и закурили друг у друга.

— Так-то вернее, — сказал Коротков и опростал возле себя место.

Дьякон сел с ним рядом, и они замолчали.

Потом проснулся Акинфиев. Он вывалил воловью ногу из мешка, подрезал ножиком зеленое мясо и раздал всем по куску. Увидев загнившую эту ногу, я почувствовал слабость и отчаяние и отдал обратно свое мясо.

— Прощайте, ребята, — сказал я, — счастливо вам.

— Прощай, — ответил Коротков.

Я взял седло с телеги и ушел, и, уходя, слышал нескончаемое бормотание Ивана Акинфиева.

— Вань, — говорил он дьякону, — большую ты, Вань, промашку дал. Тебе бы имени моего ужаснуться, а ты в мою телегу сел. Ну, если мог ты еще прыгать, покеле меня не встренул, так теперь надругаюсь я над тобой, Вань, как пить дам надругаюсь.

«Образ Лютова в творчестве Бабеля»

До сих пор по-настоящему не понят Лютов — фигура чрезвычайно важная в художественной системе Бабеля. Критика 20-х годов, да и позже, останавливалась в недоумении перед Лютовым: кто он? Действительно, много новелл было написано от его лица. Он носил фамилию, под которой жил, действовал, писал и печатался сам Бабель в газете «Красный кавалерист». Этого человека, Кирилла Васильевича Лютова, хорошо помнили бойцы Первой Конной, с которыми писатель и после похода сохранял самые дружеские отношения. Может быть, он двойник автора, его ЭГО?

Многие склонны были так и думать. Обвиняя Лютова в индивидуализме и приверженности к «этическим нормам общечеловеческого гуманизма», презрительно говоря о его «надклассовом» мироощущении и желании сохранить «интеллигентную добропорядочность», они, в сущности, отождествляли автора с его героем. Это работало на искажение облика Бабеля. Конечно, многие чувства и интересы Лютова были дороги автору «Конармии». Его одиночество, его отчужденность, его содрогающееся при виде жестокости сердце, его стремление слиться с массой, которая грубее, чем он, но и победительнее, его любопытство, его внешний: вид—все это биографически напоминает Бабеля 1920 года. Дуэт их голосов—автора и Лютова— организован так, что читатель всегда чувствует призвук непосредственного голоса реального автора. Исповедальная интонация в высказывании от первого лица усиливает иллюзию интимности, а интимность способствует отождествлению рассказчика с автором. И уже непонятно, кто же — Лютов или Бабель — говорит о себе: «Я изнемог и, согбенный под могильной короной, пошел вперед, вымаливая у судьбы простейшее из умений — уменье убить человека».

Лютов в «Конармии» потому, вероятно, и носит эту фамилию, что во многом его мировосприятие тождественно мировосприятию Бабеля. Но Бабелю — автору дневников 1920 года. Бабель сочувствует Лютову, как может сочувствовать человек себе прежнему. Однако к себе прежнему автор «Конармии» уже относится отчужденно-иронически. Это и создает дистанцию между Лютовым и автором, противостоит идее их отождествления. Дистанция существует не только между Лютовым и автором, но и между Лютовым и конармейцами. Писатель мастерски использовал эту дистанцию. В силу его позиции извне Лютов видит конармейцев иначе, чем они видят себя. Но и они видят его иным, чем он себя.

Их собственная версия о себе корректируется его восприятием их поступков — и наоборот Благодаря освещению в разных зеркалах—зеркале самовыражения, самопознания, в зеркале другого сознания,— характеры конармейцев и Лютова приобретают объем больший, чем если бы каждый из них находился только наедине со своим «я». И одновременно высвечиваются те их стороны, которые были бы скрыты при одном-единственном источнике света. Становится ясным, что поведение конармейцев имеет разные импульсы. Они лежат в сфере бытовой, физиологической, социально-исторической, в опыте многовековой истории и в ситуации сегодняшнего дня. Собственно, на анализе отношений Лютов — конармейцы и Лютов — Бабель кончается обычно вопрос об отношениях между героями «Конармии» и автором.

Но в «Конармии», заметил критик Н. Степанов, есть еще одно «действующее лицо»: повествование все время «прерывается лирическими отступлениями, «пейзажами», данными в другом стилистическом плане, или иронией «автора без кавычек», как бы постоянно стоящего за повествованием». Так, в новелле «Кладбище в Козине» мы ясно слышим скорбный авторский реквием: «О смерть, о корыстолюбец, о жадный вор, отчего ты не пожалел нас, хотя бы однажды?»

С этим «автором без кавычек», который, конечно, не равен реальному, биографическому автору, но наиболее близок ему по духу, связан символический смысл многих новелл. В противовес смерти и разрушению Бабель объявлял самой высокой ценностью жизнь. Он не только не иронизировал над мечтой Гедали об «Интернационале добрых людей», но сам тосковал по нему. Потому-то и говорил «автор без кавычек»: «Я кружу по Житомиру и ищу робкой звезды», потому-то подчеркивал он ее неверный свет: «Она мигает и гаснет — робкая звезда»; потому-то и описывал лавку старьевщика, как «коробочку любознательного и важного мальчика, из которого выйдет…» — кто? Не герой и не мученик, а «профессор ботаники». И когда Гедали говорил: «…я хочу, чтобы каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек по первой категории»,— ответ не случайно пахнул дымом и горечью: «Его кушают с порохом…— говорил рассказчик об Интернационале,— и приправляют лучшей кровью…»

Подобно многим другим Бабель воспринимал революцию как «пересечение миллионной первобытности» и «могучего, мощного потока жизни». Но трагическим фоном через всю «Конармию» проходит невозможность слиться, отождествиться с новой силой. Потрму-то горькая фраза рассказчика «Летопись будничных злодеяний теснит меня неутомимо, как порок сердца» и воспринималась читателями как стон, вырвавшийся из души самого писателя.

Склонный к метафоричности мышления, уверенный в том, что стиль держится «сцеплением отдельных частиц», Бабель написал в одном из рассказов: «И мы услышали великое безмолвие рубки». Он сознательно пренебрег привычными представлениями, где «рубка» не могла быть «великой», пренебрег и реальностью, где «рубка» не могла быть «безмолвной». Родившийся художественный образ был его метафорой революции. Бабель любил повторять изречение: «Сила жаждет, и только печаль утоляет сердце». Эта завороженность силой, оказавшаяся потом, в 30-е годы, губительной для его сознания и судьбы, в годы, когда шла работа над «Конармией», выступала как всеохватывающий интерес к раскрепощенным, вольным, первозданным силам жизни.

Исаак Бабель, «Конармия»: краткое содержание, анализ, герои

Анализ цикла рассказов Бабеля «Конармия»

1. История создания произведения.

И.Э. Бабель, являясь участником Гражданской войны, отправился корреспондентом газеты в Первую Конную армию в 1920 году. Тогда он взял себе псевдоним – Кирилл Васильевич Лютов. Именно это имя станет в центре повествования сборника «Конармия». Сам цикл был написан И.Э. Бабелем на основе его дневниковых записей. В 20-е гг. автор пишет рассказы, которые войдут в цикл, а в 1926 году «Конармия» уже начала публиковаться.

Читайте также  Сергей Есенин. Жизнь и судьба

Произведение сразу оценилось неоднозначно: литературные критики восторженно отзывались о сборнике, особую роль сыграла оценка М. Горького; однако власть негативно отнеслась к «Конармии», вследствие чего в 1939 году И.Э. Бабель был арестован, а в 1940 году – расстрелян.

2. Жанр произведения. Признаки жанра (жанров).

«Конармия» — сборник рассказов. Писатель в жанровом отношении выбирает новеллы, так как с их помощью он хотел показать отдельные эпизоды жизни человека.

3. Название произведения и его смысл.

Все рассказы сборника объединены общей темой и общим местом действия – Первой Конной армии, получившей сокращенный вариант «Конармия».

4. От чьего лица ведётся повествование? Почему?

Повествование ведется от лица Лютова, который становится солдатом, не принимающим ценностей военных действий.

В цикле присутствует и голос самого автора, взгляды которого перекликаются с мировоззрением главного героя. Автор будто вместе с героем переживает все события рассказов. Так образ центрального персонажа, который является и повествователем, тесно связан с авторским образом. Все это позволяет дать отношение к действиям с разных сторон.

5. Тема и идея произведения. Проблематика.

Все рассказы цикла «Конармия» объединены общей темой – Гражданской войной. И.Э. Бабель показал интеллигенцию, которой пришлось войти в общественное состояние революции и Гражданской войны. Для данного класса, обладающего мягкостью и неспособностью к войне, не было места в новом обществе. Так писатель поднимает проблему человека и революции. Автор рисует жизнь на войне, где трагичное совмещается с комичным, героическое с жестоким.

6. Сюжет (сюжетные линии) произведения. Конфликт. Ключевые эпизоды.

«Конармия» — цикл рассказов, которые показывают жизнь и быт Конной армии. Место действия, время повествования, единые персонажи становятся основой для обобщения рассказов в один цикл. Как таковой в рассказах И.Э. Бабеля нет фабулы. Сюжетного действия в цикле почти нет. В основном он переплетен со зрительной и слуховой ассоциацией. Связано это с тем, что писатель хотел показать взгляд на мир глазами конкретного человека.

7. Система образов произведения.

И.Э. Бабель демонстрирует, что все поступки персонажей «Конармии» аргументирует сама эпоха.

Центральным персонажем сборника является Лютов, от лица которого и ведется описание всех событий. Национальность и социальное положение мешают герою войти в новое время, породниться с другими бойцами. Образ Лютова позволяет увидеть революционную действительность глазами еврея-интеллигента.

8. Композиция произведения.

Сборник «Конармия» состоит из 38 рассказов, которые объединены образом повествователя. Композиционно цикл представляет собой единство лирического и эпического повествования, сочетания реалистического и романтического.

Последовательность всех новелл, определенная самим И. Э. Бабелем, при переизданиях не меняла свою структуру, что важно для передачи основной идеи внезапности.

9. Художественные средства, приёмы, раскрывающие идею произведения.

Весь сборник И.Э. Бабеля отличается натуралистичностью повествования. Писателю было важно показать достоверность фактов того времени. Поэтому цикл во многом можно отнести к автобиографичным. В связи с этим автор не боится продемонстрировать жестокие картины революционного времени. Само время показано И.Э. Бабелем хаотичным, схожим с неконтролируемой стихией. Автор не случайно используется отрывочность повествования, которое характеризуется бессвязным соотношением отдельных новелл. Эту же мысль помогает передать непредсказуемость сюжета цикла, который построен в соответствии с «мозаичным» принципов повествования.

Особенностью сборника «Конармия» является сочетание литературного языка с внелитературным, состоящим из живой речи казаков, с которыми не может найти общий язык главный герой. Здесь вновь прослеживается контраст.

10. Отзыв о произведении.

Исаак Эммануилович Бабель в сборнике рассказов «Конармия» смог передать свое отношение к Гражданской войне глазами главного героя, который носил имя псевдонима писателя. Автобиографичность, правдивость и достоверность повествования позволяют читателю увидеть исторические события русского народа. Небольшие объемы отдельных рассказов смогли продемонстрировать разные моменты того времени.

«Жизнеописание Павличенки, Матвея Родионыча»

Много внимания уделяет своему главному герою Бабель («Конармия»). Краткое содержание вновь рассказывает о душевных тревогах Лютова, который втайне завидует решительности и твердости казаков. Главное его желание – стать среди них своим. Поэтому он стремится их понять, внимательно выслушивает рассказ генерала о том, как тот расправился с барином Никитским, которому до революции служил. Хозяин часто приставал к жене Матвея, поэтому, как только он стал красноармейцем, решил отомстить за обиду. Но Матвей не застрелил Никитского, а на глазах жены затоптал. Сам генерал говорит, что стрельба – это милосердие и помилование, а не наказание.

«Пан Аполек»

Затрагивают и церковную тему произведения Бабеля. «Конармия» повествует о богомазе Аполеке, которому была поручена роспись новгородского костела в новой церкви. Художник предъявил диплом и несколько своих работ, поэтому ксендз принял его кандидатуру без вопросов. Однако, когда работа была сдана, работодатели сильно вознегодовали. Дело в том, что художник произвел простых людей в святые. Так, в образе апостола Павла угадывалось лицо хромого Янека, а Мария Магдалина была очень похожа на Эльку, еврейскую девушку, мать немалого числа подзаборных ребятишек. Аполека прогнали, а на его место наняли другого богомаза. Однако тот не решился закрасить творение чужих рук.

Лютов — двойник Бабеля из «Конармии», познакомился с опальным художником в доме сбежавшего ксендза. При первой же встрече пан Аполек приложил сделать его портрет в образе блаженного Франциска всего за 50 марок. Кроме того, художник поведал кощунственную историю о том, как Иисус женился на безродной девушке Деборе, которая родила от него сына.

Конармия характеристика образа Лютова

Лютов — главный герой-рассказчик цикла, фигурирующий в большинстве рассказов. «Кирилл Лютов» — псевдоним Бабеля в качестве военного корреспондента 6-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии; естественно, что в образе героя явственно автобиографическое начало. Л. — еврей-одессит, брошенный женой; кандидат прав Петербургского университета: интеллигент, пытающийся примирить принципы общечеловеческого гуманизма с реальностью революционной эпохи — жестокостью, насилием, разгулом примитивных инстинктов. Его «страшная» фамилия плохо сочетается с чувствительностью и душевной тонкостью. Получив назначение в штаб 6-й дивизии, Л. является к начдиву Савицкому («Мой первый гусь»), производя на того отрицательное впечатление своей интеллигентностью. Квартирьер, провожающий Л. к месту ночлега, говорит, что единственный способ стать «своим» среди красноармейцев — быть столь же брутальным, как и они. Встретив весьма нелюбезный прием со стороны бойцов, проголодавшийся Л. толкает кулаком в грудь старуху-хозяйку, отказавшуюся его накормить, затем убивает хозяйского гуся, раздавив ему голову сапогом, и приказывает старухе изжарить его. Наблюдавшие сцену конармейцы приглашают Л. к котлу; он читает им «Правду» с речью Ленина, затем они идут спать на сеновал: «Я видел сны и женщин во сне, и только сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло». Приехав в занятый Новоград-Волынский («Переход через Збруч»), Л. занимает квартиру в еврейском семействе и ложится спать рядом с заснувшим хозяином. Герой видит страшный сон — беременная хозяйка будит Л., и оказывается, что тот спал рядом с ее мертвым отцом, убитым поляками. В рассказе «Костел в Новограде» Л. отправляется с докладом к военкому, живущему в доме ксендза, пьет ром с помощником ксендза Ромуальдом, затем отправляется разыскивать военкома и находит его в подземелье костела: вместе с другими конармейцами они обнаруживают в алтаре деньги и драгоценности. Иконы в Новограде-Волынском («Пан Аполек») явно напоминают Л. знакомых горожан; он беседует с художником Аполеком. В рассказе «Письмо» Л. записывает под диктовку Курдюкова его письмо к матери. В рассказе «Солнце Италии» читает отрывок письма, написанного его соседом по квартире Сидоровым к женщине по имени Виктория. В Житомире («Гедали»), под воздействием воспоминаний детства, Л. в субботу ищет «первой звезды», а затем беседует с лавочником-философом Гедали, убеждая его (и себя), что зло допустимо в качестве средства к добру, что революция невозможна без насилия, а Интернационал «кушают с порохом и приправляют лучшей кровью». В рассказе «Рабби» и «Сын Рабби» Л. встречается с Ильей Брацлавским — сыном житомирского раввина. В рассказе «Учение о тачанке» Л. получает под командование повозочного Грищука и становится обладателем тачанки, перестав быть «парием среди казаков». Во время сражения под Бродами Л. не может найти в себе силы застрелить смертельно раненного телефониста Долгу-шова по его просьбе («Смерть Долгушова»); это делает Афонька Бида, после чего пытается застрелить самого Л.: сталкиваются два представления о гуманности; утешая Л., повозочный Гри-щук угощает его яблоком. После перехода из Хотина в Берестечко («Берестечко») Л., бродя по городу, попадает в замок графов Рациборских; глядя оттуда на площадь, видит митинг, на котором военкомдив Виноградов говорит о Втором конгрессе Коминтерна; затем Л. находит обрывок французского письма, датированного 1820 г., в котором идет речь о том, что умер Наполеон. В рассказе «Вечер» Л. говорит о сотрудниках по газете «Красный кавалерист» — Галине, Слинкине и Сычеве («три холостые сердца со страстями рязанских Иисусов»). Герой — «в очках, с чирьями на шее и забинтованными ногами» — жалуется Галину на болезнь и усталость, после чего тот называет Л. слюнтяем. В рассказе «У Святого Валента» Л., видя оскверненный конармейцами костел» пишет рапорт «об оскорблении религиозного чувства местного населения». В рассказе «Эскадронный Трунов» Л. жестоко бранится с Труновым, убившим двух пленных поляков. В бою под Хотином («Иваны») убивают коня Л., и он на санитарной повозке подбирает раненых, после чего встречает двух Иванов — конармейца Акинфиева и дьякона Аггеева, который ожидает скорой смерти; он просит Л. написать его жене в Касимов: «пущай моя супруга плачет обо мне». Во время ночевки в Замостье («Замостье») Л. видит во сне женщину по имени Марго, «одетую для бала», которая вначале ласкает его, а затем читает по нем поминальную молитву и кладет пятаки ему на глаза. Наутро штаб дивизии перемещается в Си-танец; Л. останавливается в хате вместе с квартирьером Волковым — однако противник наступает, и вскоре им приходится бежать на одной лошади; Л. соглашается со словами Волкова: «Мы проиграли кампанию». В рассказе «После боя» Л. в стычке с Акинфиевым признает, что ходит в атаку с незаряженным наганом; после этой стычки он «вымаливает у судьбы простейшее из умений т— умение убить человека». В рассказе «Песня» Л., угрожая оружием, требует у «злой хозяйки» щей, однако ему мешает своей песней Сашка Христос: «Сашка смирил меня полузадушенным и качающимся своим голосом». В рассказе «Аргамак» Л. решает перейти в строй — в 6-ю дивизию; его определяют в 4-й эскадрон 23-го кавполка и дают лошадь, отобранную по приказу командира эскадрона Баулина у казака Ти-хомолова в наказание за то, что тот убил двух пленных офицеров. Неумение Л. обращаться с конем приводит к тому, что спина аргамака превращается в сплошную рану. Л. жалко коня; кроме того, он переживает, что стал соучастником несправедливости, допущенной в отношении хозяина аргамака. Встретившись с Тихомоловым, герой предлагает ему «помириться», но тот, увидев, в каком состоянии находится конь, отказывается. Эскадронный Баулин за то, что Л. «норовит жить без врагов», прогоняет его, и герой переходит в 6-й эскадрон. В Будятичах («Поцелуй») Л. останавливается на квартире школьного учителя. Ординарец Мишка Суровцев советует дочке учителя, Елизавете Алексеевне Томилиной, лечь спать «поближе» к нему и Л., после чего в дом начинают собираться многочисленные старики и старухи, чтобы защитить женщину от грозящего насилия. Л. успокаивает Томилину; через два дня они становятся друзьями, затем любовниками. Полк по тревоге уходит из Будятичей; однако через несколько недель, оказавшись на ночевке в девяти километрах, Л. и Суровцев вновь едут туда. Л. проводит ночь с Томилиной, но перед рассветом ординарец торопит его уехать, хотя герой не понимает причин спёшки. По дороге Суровцев сообщает Л., что парализованный отец Томилиной ночью умер. Последние слова рассказа (и всей книги): «В это утро наша бригада прошла бывшую государственную границу Царства Польского».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: