Массовый террор против партии — последнее сопротивление

Феномен «большого террора»

Если представить данные о массовых арестах и расстрелах в сталинском СССР в виде графика, то получится кривая линия, которая в отдельные периоды образовывала высокую волну. Иначе говоря, если в целом государственный террор был огромным во все годы правления Сталина, то в отдельные периоды он был чрезвычайно огромным и чрезвычайно жестоким. К числу таких периодов относится «большой террор» 1937-1938 гг., печальный юбилей которого, 80 лет, пришелся на этот год.

Трудно представить себе нашего соотечественника, который бы не слышал чего-либо о 1937-м. Другое дело, что каждый вкладывает в это понятие собственное содержание. Многое зависит от политических пристрастий и уровня информированности. Долгое время по поводу «большого террора» 1937-1938 гг. спорили также историки. Однако теперь профессиональная историография достигла высокого уровня согласия, основанного на глубоком исследовании архивов.

Нащупать границы допустимого

Для понимания новых качеств, которые приобрели наши знания, полезно сопоставить концепцию 1937 г., сформулированную при Хрущеве, и нынешнюю. «Разоблачение культа личности Сталина» при Хрущеве было политической кампанией, которая оставила глубокий след в историческом сознании нашего общества. Вслед за Хрущевым многие до сих пор рассматривают «большой террор» как уничтожение элит – партийных работников, инженеров, военных, писателей и т. д. На самом деле все было совсем не так. Как показали современные исследования, в 1937-1938 гг. были арестованы по крайней мере 1,6 млн человек, из них более 680 000 расстреляны. Руководящих работников разных уровней среди них было несколько десятков тысяч. Жертвами террора были простые советские люди, не занимавшие должностей и не состоявшие в партии.

Выяснение реальной численности жертв – принципиально важный исходный момент для понимания сути «большого террора». Прежде всего, поражают его масштабы. С учетом того, что наиболее интенсивно репрессии применялись чуть больше года (август 1937 – ноябрь 1938 г.), получается, что каждый месяц арестовывались около 100 000 человек, из них расстреливались – более 40 000. До открытия архивов эта невероятная концентрация насилия и жестокости казалась хаотичной, а ее механизмы необъяснимыми. Однако в 1992 г. стали доступны документы, которые показали, что террор 1937-1938 гг. планировался так же, как все остальное в советской системе. На убийство людей составлялись и утверждались такие же государственные планы, как на производство стали или детских игрушек. Дальнейшие исследования в архивах позволили детально изучить всю цепочку террора, сверху донизу.

Коротко говоря, документы фиксируют в «большом терроре» две неравномерные части. Первую, сравнительно незначительную, составляло уничтожение элит. Оно проводилось через обычные судебные инстанции, которые получали прямые указания от высшего руководства страны о приговоре – расстрел или заключение в лагерь. Известны, например, 383 списка на аресты и расстрелы 40 000 советских руководящих работников, утвержденные Сталиным и его соратниками. На основании этих списков суд выносил свои формальные приговоры. Вершиной системы уничтожения «номенклатуры» и старых большевиков были известные московские открытые процессы против Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова и других видных партийцев. Вторую часть «большого террора» составляли так называемые «массовые операции». Именно они, охватив более миллиона человек, сделали террор 1937-1938 гг. «большим».

Расстрел Красной армии

Исследованию массовых операций историки за последние годы уделили значительную часть своих усилий. В результате было доказано, что решения о проведении массовых операций, несомненно, принимались руководством страны (точнее, Сталиным). Самая крупная из массовых операций, против так называемых «антисоветских элементов», готовилась в июне-июле 1937 г., а началась в августе. Основная идея операции состояла в том, чтобы ликвидировать физически или изолировать в лагерях те группы населения, которые сталинский режим считал потенциально опасными – бывших «кулаков», бывших офицеров царской и белой армий, священнослужителей, бывших членов враждебных большевикам партий – эсеров, меньшевиков и многих других «подозрительных». На протяжении многих лет в советских органах госбезопасности вели учет таких «враждебных» категорий. Летом 1937 г. было решено не просто учитывать и периодически арестовывать «подозрительных», как это делось раньше, но полностью избавиться от них.

С этой целью 30 июля 1937 г. Политбюро утвердило оперативный приказ наркома внутренних дел № 00447. Все репрессируемые «антисоветские элементы», согласно приказу, разбивались на две категории: первая — подлежащие немедленному аресту и расстрелу, вторая – подлежащие заключению в лагерь или в тюрьму на срок от 8 до 10 лет. Каждой области, краю и республике в приказе доводились планы на репрессии по каждой из двух категорий. Всего на этом первом этапе было предписано арестовать около 270 000 человек, из них более 70 000 – расстрелять (в том числе 10 000 заключенных в лагерях). Кроме того, заключению в лагеря или высылке могли подвергаться семьи «врагов народа». Для решения судьбы арестованных в республиках, краях и областях создавались внесудебные органы – «тройки». Как правило, в их число входили нарком или начальник управления НКВД, секретарь соответствующей партийной организации и прокурор республики, области или края. «Тройки» получили чрезвычайные права. В пределах планов-лимитов, утвержденных в Москве для данной области или республики, «тройки» выносили приговоры и отдавали приказы о немедленном приведении их в исполнение, включая расстрел, без обжалования.

Важно подчеркнуть, что приказ № 00447, на основе которого в последующие полтора года проводилась значительная часть репрессий, содержал в себе положения, которые фактически нацеливали местных руководителей и чекистов на эскалацию террора. Он давал им право запрашивать у Москвы дополнительные лимиты на аресты и расстрелы. По законам сталинской системы такое «право» фактически означало обязанность. Действительно, уже в первый период реализации приказа № 00447 заложенный в нем механизм дополнительных лимитов привел к радикализации террора. На практике это происходило так. После проведения первых арестов на основании картотек учета «антисоветских элементов», которые были во всех отделениях НКВД, проводилось «следствие». При помощи жестоких пыток, описание которых может составить предмет специальной работы, у арестованных выбивали показания об их участии в «антисоветских организациях». Эти «признания» давали адреса для очередных арестов. Новые арестованные под пытками называли новые фамилии. Такой механизм мог действовать бесконечно.

«Левада-центр»: Россияне все лучше относятся к Сталину, но жить при нем не хотели бы

Это, однако, не означало, что местные исполнители террора вышли из-под контроля центра. Они должны были запрашивать – и запрашивали – разрешение Москвы на дополнительные лимиты на аресты и расстрелы. Без согласия Москвы массовая операция неизбежно прекратилась бы. Однако Москва почти всегда санкционировала новые цифры и планы. Как свидетельствуют архивы, этим занимался лично Сталин. Сохранилось значительное количество телеграмм Сталина, подписанных им решений Политбюро, а также его указаний Ежову о выделении дополнительных лимитов на репрессии и об активизации чистки. Материалы, сохранившиеся в личном фонде Сталина, показывают, что руководство репрессиями в 1937-1938 гг. занимало значительную часть времени диктатора. Например, он самым внимательным образом прочитывал многостраничные протоколы допросов, регулярно доставлявшиеся ему из НКВД. О состоянии Сталина в этот период свидетельствуют многочисленные пометы и резолюции, которые он оставлял на протоколах допросов, а также на различных докладных записках НКВД и телеграммах. По мере прочтения документов Сталин давал указания об аресте тех или иных людей и рассылал красноречивые уточняющие распоряжения: «Красноярск. Крайком. Поджог мелькомбината должно быть организован врагами. Примите все меры к раскрытию поджигателей. Виновных судить ускоренно. Приговор – расстрел»; «Избить Уншлихта за то, что он не выдал агентов Польши по областям»; «Т. Ежову. Дмитриев (начальник управления НКВД по Свердловской области – О. Х.) действует, кажется, вяловато. Надо немедля арестовать всех (и малых и больших) участников «повстанческих групп» на Урале»; «Т. Ежову. Очень важно. Нужно пройтись по Удмуртской, Марийской, Чувашской, Мордовской республикам, пройтись метлой»; «Т. Ежову. Очень хорошо! Копайте и вычищайте и впредь эту польско-шпионскую грязь»; «Т. Ежову. Линия эсеров (левых и правых вместе) не размотана Нужно иметь в виду, что эсеров в нашей армии и вне армии сохранилось у нас немало. Есть у НКВД учет эсеров («бывших») в армии? Я бы хотел его получить и поскорее Что сделано по выявлению и аресту всех иранцев в Баку и Азербайджане?». Подобные примеры можно приводить долго. В завершение этого короткого обзора уместно отметить, что в 1937-1938 гг. Сталин впервые перестал выезжать из Москвы в отпуск, хотя в предшествующие 14 лет ежегодно проводил на юге несколько месяцев летом и в начале осени. Организация террора занимала все мысли и силы.

Как брали взятки при Сталине

В результате давления центра и встречной инициативы на местах масштабы террора нарастали. Результат арестов и расстрелов по операции против «антисоветских элементов» по приказу № 00447 в несколько раз превысил первоначально намеченные планы. По похожему сценарию проводились другие массовые операции – против «национальных контрреволюционных контингентов» или «национальные операции». Их также планировали и контролировали из центра. Сводные списки осужденных «национальных контрреволюционеров», так называемые «альбомы», составлялись на местах и посылались на утверждение в Москву. Более десятка таких операций обрушились на советских граждан разных национальностей – поляков, немцев, румын, латышей, эстонцев, финнов, греков, афганцев, иранцев, китайцев, болгар, македонцев. Особая операция проводилась против так называемых «харбинцев», бывших работников Китайско-Восточной железной дороги, вернувшихся в СССР после вынужденной продажи КВЖД Японии в 1935 г. Все эти категории населения рассматривались сталинским руководством как питательная среда для шпионажа и коллаборационизма. Под этим же предлогом было осуществлено сплошное выселение корейского населения Дальнего Востока. Депортации в Казахстан подверглись 170 000 советских корейцев.

В совокупности операции против «антисоветских элементов» и «национальные операции» составляли суть «большого террора». Именно эти операции придали репрессиям в 1937-1938 гг. особенно жестокий и массовый характер. Открыв этот факт, историки задались естественным вопросом: в чем же была причина массовых операций, иначе говоря, в чем причины «большого террора»? Подчеркну еще раз: причины не сталинских репрессий вообще, а именно их всплеска в 1937-1938 гг., причины массовых операций, ареста более чем миллиона человек и расстрела более 680 000.

Вокруг этого вопроса идут споры. О них, некоторых мифах и последствиях «большого террора» – в продолжении статьи.

Автор – ведущий научный сотрудник Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий, профессор школы исторических наук НИУ ВШЭ.

Deep Mind State. Борьба с инакомыслием как увертюра к массовому террору

Что происходит в России? А просто — террор.
Сразу террор, полагаете вы? — Полагаю.
Я, как могу, много лет уже предупреждаю,
Там, где был раз, будет больше, чем два и чем три…

Трансформация невнятного посткоммунистического авторитаризма в новую жесткую военную теократию, которую путинская конституционная контрреформа вывела на финишную прямую, близка к завершению. Точка перехода количественных изменений в качественные пройдена, но осмысление произошедшего исторического перелома запаздывает. Так и не состоявшееся российское гражданское общество продолжает метаться в отведенной ему Кремлем резервации как курица с оторванной головой. Но это всего лишь агония «старого доброго авторитарного мира», который никогда уже не вернется в Россию в своем привычном успокаивающе-вегетарианском обличье. Дальше — жесть.

Этот качественный скачок в эволюции режима произошел не на пустом месте, а стал следствием наложения друг на друга двух ранее длительное время развивавшихся параллельно тенденций: создания нового «глубинного государства» (deep state) и формирования новой эффективной технологии манипуляции массовым сознанием из обломков советских и досоветских мифологем (deep mind). В точке пересечения этих тенденций как раз и возникла очередная версии русского «deep mind state», но на этот раз не монолитная, а комбинированная православно-коммунистическая. Насколько такой эклектичный формат тоталитарной системы жизнеспособен, нам предстоит увидеть в ближайшие несколько лет, но инкубационный период он успешно преодолел и готов к быстрой экспансии. Гораздо более быстрой, чем многие ожидают.

Глубинное государство — жупел конспирологов всех мастей и типов — действительно существует, причем везде. Но если в Европе оно расположено ниже ватерлинии государственного лайнера, то в России это подводная часть айсберга. Иными словами, в России глубинное государство — это и есть единственно настоящее государство, а все, что над ним, есть не более чем сияющий ослепительной белизной декор. При большевиках русское глубинное государство оформилось институционально в виде партийно-номенклатурной системы, которая сильно деградировала в годы застоя, что во многом обусловило кризис в СССР. Перестройка неосмотрительно снесла эти руины, в результате чего сияющая верхушка государственного айсберга провалилась в зияющую пустоту криминального хаоса. Однако при Путине этот «вакуум» самоорганизовался, и на месте коммунистической вертикали была выстроена мафиозная вертикаль, скрепленная не столько идеологией, сколько воровскими понятиями.

Читайте также  Борьба немцев против немцев

На протяжении нескольких десятилетий новое «внутреннее» мафиозное государство укреплялось и разрасталось вширь и вглубь, пока метастазы его не проникли буквально в каждую клеточку государственного организма. Как это часто бывает с любой тяжелой болезнью, большую часть времени этот процесс протекал незаметно. Все вроде бы видели, что происходит, но полагали, что процесс развивается где-то рядом, в каком-то параллельном государственном мире, и поэтому впереди по курсу еще маячит финальная битва добра и зла, в которой «истинная государственность» победит «глубинную». Но когда настало время этой битвы, выяснилось, что сражаться некому: созданное Путиным новое глубинное государство полностью захватило и подчинило себе внешнее государство.

Одновременно «понятия», первоначально лежавшие в основании путинской государственности и даже снискавшие ей славу безыдейной («только про деньги»), стали медленно замещаться наспех слепленными из подсобного материала идеологическими конструкциями. В дело шел любой «ценностный мусор», любые обломки старых мифов — самодержавный патернализм, панславизм, культ победы, народничество (глубинный народ), евразийство, левая и правая риторика и так далее. Казалось бы, из этих исторических отходов ничего приличного сварить нельзя, но хороший повар знает: секрет успеха блюда, изготовленного из подтухших продуктов, кроется в остром соусе. Когда все эти изжившие себя «культы и культики» приправили пикантной смесью из версальского синдрома, ксенофобии и православного мессианства, образовалась достаточно стабильная идеологическая субстанция, показавшая высокую эффективность в промывке мозгов сбитого с толку тремя десятилетиями безвременья населения.

Как «Спутник», который, хоть и не так хорош, как вакцина от Pfizer, но, как оказалось, в принципе тоже работает, так и путинизм, хоть и не коммунизм, но пока неплохо «забирает». Людям в основном нравится, причем не только в России — на Западе у Путина много сторонников, и, похоже, его «регистрируют» параллельно со «Спутником» все большее число стран. Как быстро к нему выработается иммунитет, сказать сложно. В отличие от коммунизма или национал-социализма, это не столько доктринальная, сколько «чувственная» система, ориентированная на сиюминутное настроение массы. Под путинизм пока не заведен когнитивный каркас — теоретическая база, обеспечивающая бесперебойное воспроизводство идеологии при смене поколений. Но в пределах одного поколения достаточно и одной эмоции. Так или иначе, проект создания эрзац-идеологии оказался успешным, и на исходе второго десятилетия правления Путина он был выведен на планируемые мощности.

Эти два обстоятельства — завершение формирования тоталитарно-репрессивной инфраструктуры (hardware) и успешная апробация эрзац-идеологии, созданной путем глубокой модернизации устаревших образцов (software) — надо принимать во внимание, оценивая перспективы и тенденции развития путинского режима. Его неизбежное в долгосрочном плане историческое фиаско не исключает возможности резкого укрепления и даже экспансии в краткосрочной и среднесрочной перспективе. При этом режим продемонстрирует свойства и характеристики, которые ранее либо вообще не наблюдались, либо наблюдались как слабо диагностируемая тенденция.

Эти изменения носят латентный характер. Но, как и любой глубинный процесс, они имеют внешние проявления, которые, на первый взгляд, могут казаться малозначительными, но на самом деле отражают саму суть происходящих перемен. Признание любой нелояльности «нежелательным экстремизмом», начавшееся с организаций, ассоциируемых с Навальным и Ходорковским, является одним из таких важнейших индикаторов. Это, безусловно, не локальная инициатива, заточенная под персоналии, а новая формула (modus operandi), которая со временем будет применяться повсеместно и ко всем без исключения. Речь идет о «фазовом переходе» репрессивной политики от подавления «активизма», то есть деятельного проявления несогласия с режимом, к подавлению «инакомыслия», то есть пассивного критического и даже просто нейтрального отношения к режиму. Этот переход — не стилистический, а сущностный, он затронет буквально все стороны общественной жизни в России.

Эта диктатура уже больше никогда не будет такой комфортной для элит, какой она была на «разгонном» отрезке своей исторической траектории. Она вышла на стационарную орбиту и теперь движется к своему зениту. Управляемо спуститься на более низкую орбиту она не сможет — или дальше вверх по пути репрессий, или неуправляемый спуск с приземлением, где придется, если не с полным сгоранием в плотных слоях революционной атмосферы. На этом пути привычные правила существенно изменятся. Это как с европейским и американским футболом — названия похожи, а игра разная. Я не уверен, что все фанаты путинского режима (и не только они) сегодня до конца осознают, какой именно матч им предстоит досмотреть.

Переход от борьбы с активом к борьбе с инакомыслием — штука не механическая. Прежде всего, он предполагает изменение глубины вспашки общественного поля. Придется поменять грабли, которыми прочесывали траву, избавляясь от сорняков, на острый плуг, который будет переворачивать и корежить социальные пласты. И это естественно, потому что меняется масштаб задачи. Если раньше «врагов» в количественном отношении было относительно немного и их можно было «пересчитать», то теперь их неисчислимое множество. Инакомыслие не поддается точному определению, при определенном угле зрения под эту категорию можно отнести практически все население, при этом угол государство может изменять произвольно.

Соответственно, для борьбы с инакомыслием индивидуальный подход, адресные репрессии и прочие относительно «мирные штучки» не эффективны. Здесь работает только логика больших цифр. Когда каждый является потенциальным врагом, для применения индивидуального подхода просто не остается ни времени, ни силового ресурса. Поэтому переход к борьбе с инакомыслием является обязательной увертюрой для массовых репрессий. Немыслимое, казалось бы, оставленное в далеком прошлом, стоит, на самом деле, на пороге и вот-вот готово шагнуть в российскую повседневную жизнь.

Есть много разных косвенных признаков, указывающих на то, что эндокринная система диктатуры начала гормональную перестройку под массовый террор. Упрощение правосудия до уровня «троек», санкционирование внесудебных расправ, восстановление в правах базовых для оправдания массовых репрессий категорий «изменник родины», «антироссийская пропаганда», «экстремист (диверсант)», «иноагент (вредитель)». Восстанавливается исподволь даже экономическая основа массового террора — принудительный труд заключенных на «великих стройках». Мысль о том, что зека должны заместить собою мигрантов, со временем неизбежно разовьется в императив, что зека должно быть не меньше, чем требуется России мигрантов. А то, что хорошо для «Газпрома», «Роснефти» и «Ростеха», тем более хорошо для ФСИН. Если присмотреться внимательней ко всем этим деталям, то можно уверенно сказать, что Россия беременна новым ГУЛАГом.

Но все изменится не только для общества. Режим тоже пока не очень осознает, каковы будут для него самого долгосрочные последствия перехода от точечных к массовым репрессиям, а они, безусловно, будут. Прежде всего будет уничтожена обширнейшая «нейтральная полоса» между режимом и обществом. Резко сократится количество тех, кого это все не касается. Ранее нейтральные общественные частицы начнут быстро поляризоваться. В новом обществе трудно будет оставаться «просто порядочным человеком», оно быстро поделится на жертв и палачей. Но палачей по определению всегда меньше, чем жертв. Соответственно уровень скрытого неприятия системы и сопротивления ей парадоксальным образом по мере нарастания репрессий будет не уменьшатся, а увеличиваться. Это как с налогами: после определенного момента повышение налоговой ставки приводит лишь к снижению их собираемости.

Но самым главным последствием, пожалуй, станет другое. Размытость границ в определении инакомыслия делает практически неизбежным внутриклановые зачистки с целью консолидации власти перед лицом растущих внутренних и внешних вызовов. Масштабные репрессии внутри кремлевского пула практически неизбежны, и это вопрос самого ближайшего будущего. Думаю, что они затронут уже не только «улюкаевых» или «абызовых», но и некоторых людей «ближнего круга», не говоря уже об их «кошельках». Все это постепенно приведет к тому, что ощущение тревоги и опасности будет разделено между абсолютно всеми представителями элиты, а не только между «либеральными лузерами». Мотивация покончить с навязчивыми страхами, порождаемыми массовым террором, будет с каждым месяцем и годом только усиливаться.

В целом непонятно, как практически уже неизбежный новый «большой террор» впишется в современный культурно-исторический ландшафт России. Все-таки с точки зрения своей социально-классовой структуры Россия Путина — это уже не совсем Россия Сталина. Прежде всего, нет более огромной компактной массы патриархального крестьянства, проживающей в сельской резервации и рвущейся в города. Атавизм крестьянского сознания, конечно, не преодолен, но оно теперь равномерно рыспылено по всей социальной поверхности России, а это немного другое. Все-таки поменялись политические и культурные стандарты. И коммунизм, и нацизм при всем том вписывались в жесткую логику своего времени. Не то чтобы это все совсем нельзя было повторить, но сегодня это сделать значительно трудней. Поэтому есть робкая надежда, что второе издание «большого террора» будет его облегченно-пародийной версией, менее кровавой и существенно менее долговечной.

Ленин в оправдание терроризма

Чтобы сделать личность священной, нужно уничтожить общественный строй, который ее распинает. А эта задача может быть выполнена только железом и кровью.

Кто отказывается принципиально от терроризма, т.-е. от мер подавления и устрашения по отношению к ожесточенной и вооруженной контрреволюции, тот должен отказаться от политического господства рабочего класса, от его революционной диктатуры. Кто отказывается от диктатуры пролетариата, тот отказывается от социальной революции и ставит крест на социализме.

Наша партия не отказывалась открыть дорогу диктатуре пролетариата через ворота демократии, отдавая себе ясный отчет в известных агитационно-политических преимуществах такого «легализованного» перехода к новому режиму. Отсюда наша попытка созвать Учредительное Собрание. Эта попытка потерпела неудачу. Русский крестьянин, только пробужденный революцией к политической жизни, оказался лицом к лицу с полудюжиной партий, из которых каждая как бы поставила себе целью сбить его с толку. Учредительное Собрание стало поперек пути революционному движению — и было сметено.

Соглашательское большинство Учредительного Собрания представляло собою только политическое отражение недомыслия и нерешительности промежуточных слоев города и деревни и более отсталых частей пролетариата. Если стать на точку зрения отвлеченных исторических возможностей, то можно сказать, что было бы менее болезненно, если бы Учредительное Собрание, проработав год-два, окончательно дискредитировало эсеров и меньшевиков их связью с кадетами и тем привело бы к формальному перевесу большевиков, показав массам, что на деле существуют лишь две силы: революционный пролетариат, руководимый коммунистами, и контрреволюционная демократия, возглавляемая генералами и адмиралами. Но вся суть в том, что темп развития внутренних отношений революции вовсе не шел нога в ногу с темпом развития международных отношений. Если бы наша партия возложила всю ответственность на объективную педагогику «хода вещей», то развитие военных событий могло опередить нас. Германский империализм мог овладеть Петербургом, к эвакуации которого правительство Керенского приступило вплотную. Гибель Петербурга означала бы тогда смертельный удар пролетариату, ибо все лучшие силы революции сосредоточивались там, в Балтийском флоте и в красной столице.

Нашу партию можно обвинять, следовательно, не в том, что она пошла наперекор историческому развитию, а в том, что она совершила прыжок через несколько политических ступенек. Она перешагнула через голову меньшевиков и эсеров, чтобы не дать германскому милитаризму перешагнуть через голову русского пролетариата и заключить мир с Антантой на спине революции прежде, чем она успеет на весь мир расправить свои крылья.
Террор бессилен — и то лишь в «последнем счете», — если он применяется реакцией против исторически поднимающегося класса. Но террор может быть очень действителен против реакционного класса, который не хочет сойти со сцены. Устрашение есть могущественное средство политики, и международной и внутренней. Война, как и революция, основана на устрашении. Победоносная война истребляет по общему правилу лишь незначительную часть побежденной армии, устрашая остальных, сламывая их волю. Так же действует революция: она убивает единицы, устрашает тысячи. В этом смысле красный террор принципиально не отличается от вооруженного восстания, прямым продолжением которого он является. «Морально» осуждать государственный террор революционного класса может лишь тот, кто принципиально отвергает (на словах) всякое вообще насилие — стало быть, всякую войну и всякое восстание. Для этого нужно быть просто-напросто лицемерным квакером.

«Но чем же ваша тактика отличается в таком случае от тактики царизма?» — вопрошают нас попы либерализма и каутскианства.

Вы этого не понимаете, святоши? Мы вам объясним. Террор царизма был направлен против пролетариата. Царская жандармерия душила рабочих, боровшихся за социалистический строй. Наши чрезвычайки расстреливают помещиков, капиталистов, генералов, стремящихся восстановить капиталистический строй. Вы улавливаете этот. оттенок? Да? Для нас, коммунистов, его вполне достаточно.

Читайте также  Реформы андропова начала 80-х годов

Мы боролись против смертной казни, введенной Керенским, потому что эта кара применялась военно-полевыми судами старой армии против солдат, отказывавшихся продолжать империалистическую войну. Мы вырвали это оружие из рук старых военных судов, разрушили самые суды и распустили старую армию, которая их создала. Истребляя в Красной Армии и вообще в стране контрреволюционных заговорщиков, стремящихся путем восстаний, убийств, дезорганизации восстановить старый режим, мы действуем сообразно железным законам войны, в которой хотим обеспечить победу за собой.

Нужно заставить отброшенную от власти буржуазию повиноваться. Каким путем? Попы устрашали народ загробными карами. В нашем распоряжении таких ресурсов нет. Да и поповский ад никогда не стоял особняком, а сочетался с материальным огнем святой инквизиции, как и со скорпионами демократического государства.

1. «…Прекрасный план! Доканчивайте его вместе с Дзержинским. Под видом „зелёных“ (мы потом на них свалим) пройдём на 10—20 вёрст и перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия: 100.000 р. за повешенного…»
Литвин А. Л. «Красный и Белый террор в России в 1917—1922 годах»
1. «Война не на жизнь, а на смерть богатым и прихлебателям, буржуазным интеллигентам… с ними надо расправляться, при малейшем нарушении… В одном месте посадят в тюрьму… В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами… В четвертом — расстреляют на месте… Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт…»
24 – 27 декабря 1917 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч.Т. 35. С. 200, 201, 204. — Из работы «Как организовать соревнование?»)
1. «…Можете ли вы еще передать Теру, чтобы он всё приготовил для сожжения Баку полностью, в случае нашествия, и чтобы печатно объявил это в Баку».
3 июня 1918 г. (Волкогонов Д.А. Ленин. Политический портрет. Ленинское рукописное распоряжение председателю Бакинской ЧК С. Тер-Габриэляну)
1. «Пенза, Губисполком. …провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города».
9 августа 1918 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50.С. 143-144).
1. «Товарищам Кураеву, Бош, Минкину и другим пензенским коммунистам.
Товарищи! Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь взят «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать.
Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.
Опубликовать их имена.
Отнять у них весь хлеб.
Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме.
Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков.
Телеграфируйте получение и исполнение.
Ваш Ленин».
(Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996. С. 57.).
1. «Саратов, (уполномоченному Наркомпрода) Пайкесу. …советую назначать своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».
22 августа 1918 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50.С. 165).
1. «Свияжск, Троцкому.
Удивлен и встревожен замедлением операции против Казани, особенно если верно сообщенное мне, что вы имеете полную возможность артиллерией уничтожить противника. По-моему, нельзя жалеть города и откладывать дольше, ибо необходимо беспощадное истребление…»
10 сентября 1918 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.50. С. 178).
1. «Насчет иностранцев советую не спешить высылкой. Не лучше ли в концентр. лагерь…»
3 июня 1919 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч.Т. 50. С. 335).
1. «Всех, проживающих на территории РСФСР иностранных поданных из рядов буржуазии тех государств, которые ведут против нас враждебные и военные действия, в возрасте от 17 до 55 лет заключить в концентрационные лагеря…»
(Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996, С. 56).
1. «…крестьяне далеко не все понимают, что свободная торговля хлебом есть государственное преступление. «Я хлеб произвел, это мой продукт, и я имею право им торговать» — так рассуждает крестьянин, по привычке, по старине. А мы говорим, что это государственное преступление».
19 ноября 1919 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч.Т. 39. С. 315).
1. «Т. Луначарскому
… Все театры советую положить в гроб. Наркому просвещения надлежит заниматься не театром, а обучением грамоте».
Ленин, 26 августа 1921 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч.Т. 53. С. 142.)
1. «… я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий…
Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше».
19 марта 1922 г. (Известия ЦК КПСС. 1990. № 4. С. 190—193).
1. «…Принять военные меры, т.е. постараться наказать Латвию и Эстляндию военным образом (например, «на плечах» Балаховича перейти где-либо границу на 1 версту и повесить там 100 –1000 их чиновников и богачей)».
Ленин, август 1920 г. (Латышев А.Г. Рассекреченный Ленин. М., 1996).
1. «…Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас».
17 мая 1922 г. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 190).

Массовый террор против партии — последнее сопротивление

«Страшный, роковой день 30 августа… Покушение на Ленина. «Русская Шарлотта Кордэ»… Тяжелая рана, и первые дни казалось, что смерть неминуема. Все чувствовали, что жизнь или смерть Ленина есть жизнь или смерть революции. «Правда» выходит с аншлагом: «Товарищ Ленин будет жить — такова воля пролетариата». И вот бюллетени становятся оптимистичнее. Кризис, наконец, миновал, и революция торжествует: голова её удержалась на плечах… Но кровь вождя вопиет об отмщении. «Всё для спасения революции».

Тут-то и начинается настоящий террор, настоящий ужас, небывалый, неслыханный. Большевизм ощетинивается и переходит к «прямому действию». Циркуляр комиссара внутренних дел Петровского местным советам дышит кровью с первой буквы до последней. Разносит за сентиментальничество и разгильдяйство, требует немедленного и самого действительного осуществления массового террора против враждебного класса как такового, — против буржуазии и интеллигенции.

И вот разгорается вакханалия. Гибнут офицеры, расстреливаются не успевшие бежать или скрыться политические деятели антибольшевистского лагеря. В газетах ежедневно торжественно публикуются длинные именные списки казненных. Даже и сейчас уже, припоминая настроения тех дней, ощущаешь в душе какое-то особое, сложное, трудно формулируемое состояние. Воистину, только тот, кто пережил те дни в России, знает, что такое — революция, и Мережковский глубоко прав, когда говорит, что между знающим и незнающим — «стена стеклянная». Каждый день в роковом списке — знакомые имена. Сразу — какая-то придавленность, угнетённость повсюду. Полное преображение привычной среды, а потому и весь город кажется другим… Вот в синих очках, нелепом картузе и без бороды профессор М… Редко кто из литераторов или политических людей ночует дома. Это нудное, тоскливое чувство — оказаться без своего пристанища. Слоняешься без смысла, с пустой душой. Вдобавок голодно… Ю.Н. Потехин, — нынешний «сменовеховец», — спешно ликвидирует уютную обстановку, собирается в Киев и по ночам ходит спать, кажется, куда-то на чердак…

Со всех сторон слышишь вопросы:

— К гетману — куда же ещё?

Или, гораздо реже:

— К чехам… [т. е. в Поволжье — район белогвардейского восстания чехословаков. — Прим. автора]. Авось как-нибудь проберусь… (пробираться к чехам трудно и небезопасно).

И почему-то уже тают надежды, что «вот через неделю»… Смельчаки перестают храбриться. Офицеры спасаются кто куда. О восстаниях что-то уж меньше слышно. «Ну, батенька, это дело затяжное»… Эсеровские убийства как рукой сняло. На Волге хуже, и это самое непонятное: — отвоёвана Казань. Чехи отступают… Перед кем? «Неужели этот сброд?» Что же это значит? — Неужели террор спасет Революцию?».

Конечно, праволибералу Устрялову, который тогда восторженно приветствовал любые антибольшевистские шаги (например, он одобрил анафему большевикам, провозглашённую патриархом Тихоном — многим либералам поддержка церковной анафемы показалась чем-то уж слишком средневековым), красный террор представлялся «настоящим ужасом». Именно на таких ярых врагов революции, как он или его соратник Потехин, тогда и велась охота. Но при этом — продолжали выходить оппозиционные меньшевистские газеты «Утро Москвы» и «Вечер Москвы», выпускали свою прессу анархисты и другие левые течения и партии.


Меньшевики в своей печати «взвешенно» осуждали и большевиков, и стрелявших в них эсеров-террористов, попутно расхваливая последних: «Как бы ни были идейны и чисты граждане, свершившие это покушение [на Ленина], как бы ни были благородны их побуждения. к этим террористическим актам может быть только одно отношение: возмущение и негодование. Убийство — не доказательство. Спор между сторонниками демократии и сторонниками советской власти не может быть решен ни террористическими актами, ни расстрелами по суду и без суда».

А анархисты в выражениях не стеснялись: «Полнейшее убожество духа и мысли правящей партии, — писал московский «Вольный голос труда» 16 сентября, — чрезвычайно ярко и выпукло выразилось. в так называемом красном терроре. Выхватывание наугад из буржуазных рядов заложников, кандидатов на расстрел, — это позор, который мог не смущать Тамерлана, но который недопустим в наше время». Журналист той же газеты Григорий Лапоть негодовал: «Расстрел заложников, что это такое?! Где мы живем?! В Африке? Или мы вернулись к временам Цезаря. Опомнитесь, господа большевики, не губите революцию!».

А были — сейчас об этом мало кто помнит — и такие оппозиционные советские партии, которые, не соглашаясь с большевиками, тем не менее посчитали красный террор жестокой необходимостью. Так, журнал эсеров-максималистов «Максималист» 7 октября 1918 года провозглашал: «Красный террор всем врагам народа, буржуазии и всем её прихвостням!». Газета другой народнической партии — партии революционного коммунизма — «Воля труда» писала 15 сентября: «Нам надо пройти через жестокости красного террора. Как неизбежное зло мы его принимаем».


Нельзя сказать, что и сами большевики с восторгом принимали перспективу красного террора. Им была известна цитата Энгельса о революционном терроре: «Мы понимаем под последним господство людей, внушавших ужас, в действительности же, наоборот, это господство людей, которые сами напуганы. Террор — это большей частью бесполезные жестокости, совершаемые для собственного успокоения людьми, которые сами испытывают страх. Я убежден, что вина за господство террора в 1793 году падает почти исключительно на перепуганных, выставлявших себя патриотами буржуа, на мелких мещан, напускавших в штаны от страха, и на шайку прохвостов, обделывавших свои делишки при терроре». Заметим всё же, что, по Энгельсу, террор представляет собой ненужные жестокости хоть и «большей частью», но не на 100%. Однако природа человека, включая и революционера, понятна: хочется быть добрым и великодушным, даже к самым отъявленным врагам. Поэтому в мае 1918 года досрочно, по амнистии, отпустили черносотенца Пуришкевича, который до этого собирался без церемоний вешать большевиков. Ещё раньше отпускали многих будущих главарей белогвардейцев, таких, как генерал Краснов, освободили арестованных после Февраля сановников и министров царского режима, отменили смертную казнь. Владимир Ульянов с досадой говорил летом 1918 года (ещё до покушения на него и до убийства Урицкого): «Если повести дело круто (что абсолютно необходимо), — собственная партия помешает: будут хныкать, звонить по всем телефонам, уцепятся за факты, помешают. Конечно, революция закаливает, но времени слишком мало. Добер русский человек, на решительные меры революционного террора его не хватает».


Настроение переломилось только в начале сентября. Большевики, представлявшиеся правым оторванной от жизни интеллигентской сектой, которую «один раз хорошо толкни — и упадет», вдруг «ощетинились» и показали неожиданную твёрдость. Как писал Троцкий: «В эти трагические дни революция переживала внутренний перелом. Её «доброта» отходила от неё. «

Ну, а итоги этой политики неплохо подытожил процитированный выше белогвардеец Устрялов: «тают надежды. смельчаки перестают храбриться. офицеры спасаются кто куда. о восстаниях что-то уж меньше слышно. эсеровские убийства как рукой сняло. отвоёвана Казань. чехи отступают. неужели террор спасет Революцию?».


Владимир Ульянов замечал: «Мы говорим: нам террор был навязан. Если бы мы попробовали. действовать словами, убеждением, воздействовать как-нибудь иначе, не террором, мы бы не продержались и двух месяцев, мы бы были глупцами». Однажды он сказал Горькому: «Нашему поколению удалось выполнить работу, изумительную по своей исторической значительности. Вынужденная условиями, жестокость нашей жизни будет понята и оправдана. Всё будет понятно, всё!»

Читайте также  Реформы п. а. столыпина

А Вячеслав Молотов вспоминал такой эпизод: «Как-то вечером после работы он [Ленин] говорит мне: «Зайдём ко мне, товарищ Молотов». Пили чай с черносмородиновым вареньем. «У нас такой характер народный, — говорил Ленин, — что для того, чтобы что-то провести в жизнь, надо сперва сильно перегнуть в одну сторону, а потом постепенно выправлять. А чтобы сразу всё правильно было, мы ещё долго так не научимся. Но, если бы мы партию большевиков заменили, скажем, партией Льва Николаевича Толстого, то мы бы на целый век могли запоздать»».

Адрес страницы сайта, нарушающей, по Вашему мнению, авторские права;
Ваши ФИО и e-mail;
Документ, подтверждающий авторские права.

Преступно не арестовывать

Как «красный террор» стал государственной политикой большевиков, рассказывает Леонид Млечин

Формально «красный террор» как государственная политика был провозглашен властью Советов после покушения на Ленина, случившегося сто лет назад — 30 августа 1918 года. В реальности жесточайшие массовые репрессии начались сразу же после прихода большевиков к власти — это была генеральная линия партии.

В популярном некогда многосерийном фильме «Адъютант его превосходительства» народный артист СССР и Герой Социалистического Труда Владислав Стржельчик блистательно сыграл белого генерала Владимира Зеноновича Ковалевского.

Прототип благообразного киногенерала — генерал Владимир Зенонович Май-Маевский, опытный и умелый военачальник — от «киноверсии» сильно отличался: был тяжелым алкоголиком, в его армии процветали грабежи. Взяв Харьков, Май-Маевский отдал город своим войскам на разграбление. В конце концов главнокомандующий Вооруженными силами Юга России Антон Деникин освободил Май-Маевского от командования. Еще один белый военачальник, барон Врангель, навестил опального генерала в Севастополе.

Леонид Млечин о том, как эволюционировала советская спецслужба

— На войне,— внушал Май-Маевский Врангелю,— для достижения успеха должно использовать все. Не только положительные, но и отрицательные побуждения подчиненных. Если вы будете требовать от офицеров и солдат, чтобы они были аскетами, то они воевать не станут.

— Ваше превосходительство, какая же разница будет между нами и большевиками?

Май-Маевский быстро нашелся:

— Ну вот большевики и побеждают.

Масштабы террора в Гражданскую войну трудно установить. Своими подвигами все хвастались, но расстрельно-вешательной статистики не вели. Однако же разница между тем, что творилось при белых и при красных, конечно, была — в масштабе террора и в отношении к нему.

Белый террор — самодеятельность отдельных военачальников и ожесточившихся офицеров. Для советской власти уничтожение врагов — государственная политика.

Уже через 10 дней после Октябрьского переворота 1917-го в «Известиях ЦИК» появилась статья «Террор и Гражданская война». В ней говорилось: «Странны, если не сказать более, требования о прекращении террора, о восстановлении гражданских свобод». Это была принципиальная позиция советской власти: переустройство жизни требует террора и бесправия.

На заседании ЦК партии Ленин недовольно заметил товарищам:

— Большевики часто чересчур добродушны. Мы должны применить силу.

На III съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Ленин объявил:

— Ни один еще вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе как насилием. Насилие, когда оно происходит со стороны трудящихся, эксплуатируемых масс против эксплуататоров,— да, мы за такое насилие!

22 ноября 1917 года глава советского правительства подписал декрет № 1, которым отменил все старые законы и разогнал старый суд. Заодно ликвидировали институт судебных следователей, прокурорского надзора и адвокатуру. Декрет учреждал «рабочие и крестьянские революционные трибуналы».

Трибуналы руководствовались революционным чутьем и социалистическим правосознанием. Если председатель трибунала считал, что перед ним преступник, значит, так и есть. Соратники и подчиненные Ленина по всей стране охотно ставили к стенке «врагов народа и революции».

Страна вступила в эпоху беззакония — в прямом и переносном смысле. Ленинцы исходили из того, что политическая целесообразность важнее норм права. Власть не правосудие осуществляет, а устраняет политических врагов.

Приказом Наркомата просвещения закрыли все юридические факультеты. Приказ вошел в историю. «В бесправной стране права знать не нужно»,— горько констатировал профессор-историк Юрий Готье, запечатлевший в своем дневнике революционную эпоху.

Для того чтобы угрозы стали реальностью, не хватало только универсального инструмента для уничтожения всех, кого признают врагами. И в декабре 1917 года поручили Феликсу Дзержинскому создать Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). Дзержинский с самого начала видел в ВЧК особый орган, имеющий право уничтожать врагов: «Право расстрела для ЧК чрезвычайно важно». Он добился этого права для чекистов, и кровь полилась рекой. ВЧК превратилась в инструмент тотального контроля и подавления.

Ленинская попытка построить коммунизм за несколько месяцев разрушила экономику и привела Россию к голоду. Обычно провалившееся правительство уходит, уступая место более умелым соперникам. Большевики нашли другой вариант: изобретали все новых врагов, на которых перекладывали вину за собственные неудачи.

21 февраля 1918 года Совнарком утвердил декрет «Социалистическое отечество в опасности!». Он грозил расстрелом как внесудебной мерой наказания «неприятельским агентам, германским шпионам, контрреволюционным агитаторам, спекулянтам, громилам, хулиганам». Важно отметить эту формулировку: внесудебная мера наказания!

Жестокость, ничем не сдерживаемая, широко распространилась в аппарате госбезопасности. Беспощадность поощрялась с самого верха. За либерализм могли сурово наказать, за излишнее рвение слегка пожурить.

Газета «Наш век» писала:

«Уничтожив именем пролетариата старые суды, г.г. народные комиссары этим самым укрепили в сознании «улицы» ее право на «самосуд», звериное право. И раньше, до революции, наша улица любила бить, предаваясь этому мерзкому «спорту» с наслаждением. Нигде человека не бьют так часто, с таким усердием и радостью, как у нас у Руси. «Дать в морду», «под душу», «под микитки», «под девятое ребро», «намылить шею», «накостылять затылок», «пустить из носу юшку» — все это наши русские, милые забавы. Этим хвастаются. Люди слишком привыкли к тому, что их «с измала походя бьют» — бьют родители, хозяева, била полиция. И вот теперь этим людям, воспитанным истязаниями, как бы дано право свободно истязать друг друга. Они пользуются своим «правом» с явным сладострастием, с невероятной жестокостью».

Расстрел по анкете

Дзержинский и Петерс стали символами «красного террора»

Фото: РИА Новости

30 августа 1918 года в Ленина стреляли — во время его выступления на митинге в гранатном корпусе завода Михельсона. Охрана сплоховала. Он чудом остался жив: думали, что не переживет ночь, хотя Ленин на диво быстро оправился. Подозреваемую схватили на месте преступления. Это была 28-летняя Фаня Ройдман, молодая женщина с богатой революционной биографией. В 16 лет она примкнула к анархистам и взяла себе фамилию Каплан. В 1906 году была ранена при взрыве бомбы в Киеве, схвачена и царским судом приговорена к бессрочным каторжным работам. Потом присоединилась к эсерам.

История с Фанни Каплан по-прежнему вызывает сомнения (полуслепая женщина, по мнению экспертов, не могла попасть в вождя, даже если бы и в самом деле стреляла), но важны не они, а последствия: после покушения на Ленина уже как государственная политика новой власти был провозглашен «красный террор».

В Петрограде 500 человек расстреляли и столько же взяли в заложники. Списки заложников публиковались в «Красной газете» под заголовком «Ответ на белый террор». Петроградский совет постановил: «Довольно слов: наших вождей отдаем под охрану рабочих и красноармейцев. Если хоть волосок упадет с головы наших вождей, мы уничтожим тех белогвардейцев, которые находятся в наших руках, мы истребим поголовно вождей контрреволюции».

Нарком внутренних дел Григорий Петровский разослал всем местным органам власти циркулярную телеграмму: «Применение массового террора по отношению к буржуазии является пока словами. Надо покончить с расхлябанностью и разгильдяйством. Надо всему этому положить конец. Предписываем всем Советам немедленно произвести арест правых эсеров, представителей крупной буржуазии, офицерства и держать их в качестве заложников».

«Массовый террор» — это не фигура речи, а указание: для расстрела было достаточно… анкетных данных. По телефонным и адресным книгам составлялись списки капиталистов, бывших царских сановников и генералов, после чего всех поименованных в них лиц арестовывали.

Вождь анархистов князь Петр Кропоткин вспоминал о своем разговоре с Лениным в 1918 году: «Я упрекал его, что он за покушение на него допустил убить две с половиной тысячи невинных людей. Но оказалось, что это не произвело на него никакого впечатления».

Ленин был фанатиком власти. Он изучил недолгую историю Парижской коммуны и пришел к выводу, что без крови власть не сохранить. Еще до выстрелов Фанни Каплан, 9 августа 1918 года, телеграфировал председателю Нижегородского губисполкома:

«В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание, надо напрячь все силы, составить «тройку» диктаторов, навести тотчас массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т.п. Ни минуты промедления. Проведите массовые обыски. За ношение оружия — расстрел. Организуйте массовую высылку меньшевиков и других подозрительных элементов».

На следующий день приказал Пензенскому губисполкому:

«Восстание пяти волостей кулачья должно повести к беспощадному подавлению. Этого требует интерес всей революции, ибо теперь взят «последний решительный бой» с кулачьем. Образец надо дать.

1) Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц.

2) Опубликовать их имена.

3) Отнять у них весь хлеб.

4) Назначить заложников — согласно вчерашней телеграмме.

Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков. Найдите людей потверже».

Ленин оседлал идею строительства коммунизма, счастливого общества. Хотите быть счастливыми? Значит, надо идти на жертвы. Вот миллионы в Гражданскую и погибли. Ленин ввел заложничество: детей брали от родителей в заложники, нормальный ум может такое придумать?

Когда начались первые повальные аресты и хватали известных и уважаемых в России ученых и общественных деятелей, еще находились люди, взывавшие к Ленину с просьбой освободить невинных. Владимир Ильич хладнокровно отвечал: «Для нас ясно, что и тут ошибки были. Ясно и то, в общем, что мера ареста кадетской (и околокадетской) публики была необходима и правильна».

Известная актриса Мария Андреева, много сделавшая для большевиков, ходатайствовала об освобождении заведомо невинных. Ей Ленин откровенно объяснил: «Нельзя не арестовывать, для предупреждения заговоров, всей кадетской и околокадетской публики… Преступно не арестовывать ее».

Массовый террор оформило постановление Совнаркома 5 сентября 1918 года по докладу председателя ВЧК Дзержинского:

«Совет народных комиссаров, заслушав доклад председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью;

необходимо обезопасить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях;

подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам».

Записка В.И. Ленина Ф.Э. Дзержинскому о создании ВЧК

Фото: РИА Новости

Невероятное озлобление и презрение к человеческой жизни, воспитанные Первой мировой, умножились на полную безнаказанность. Уничтожение врага — благое дело. А вот кто враг, каждый решал сам.

Участник Гражданской войны, обращаясь с просьбой о приеме в Коммунистический университет им. Я.М. Свердлова, перечислял свои заслуги:

«Я безусым 18-летним мальчишкой с беззаветной преданностью добровольно бросился защищать завоевания революции… Нужно было во имя партии и революции производить массовые расстрелы — расстреливал. Нужно было сжигать целые деревни на Украине и Тамбовской губернии — сжигал. Нужно было вести в бой разутых и раздетых красноармейцев — вел, когда уговорами, а когда и под дулом нагана».

Главный редактор «Правды» и будущий член политбюро Николай Бухарин, считавшийся самым либеральным из большевистских руководителей, писал: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».

В определенном смысле Николай Иванович оказался прав. Беззаконие, массовый террор, ужасы Гражданской войны — вот через какие испытания прошли советские люди. Тотальное насилие не могло не сказаться на психике и представлениях о жизни. Это помогает понять, какие методы решения споров и противоречий считали правильными. И как мало ценили человеческую жизнь.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: